Борис Носик - Дорога долгая легка… (сборник)
Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 98
– Ну, вот он и уснул… – Она нырнула к Холодкову под простыню, стала настойчиво гладить его ноги.
– Надо уходить, – повторял он уныло. – Надо уходить…
Произошло привычное для него раздвоение: он слушал, не шевелится ли над ним Андрюша, думал о том, какая он дрянь, какая он размазня; и он понуро выполнял свой джентльменский, свой позорный долг, плохо, но выполнял, выполнил…
– Да-а-а… – с сожалением протянула она. – Еще бы чуть-чуть…
Он пожал плечами, стал одеваться.
– Ну ничего, – сказала она. – Недолго терпеть. Завтра утром муж приезжает.
Ему снова захотелось превратиться в змею, уползти прочь – по траве, среди кустов – до самого дома…
* * *Высокий голос Иванова далеко разносился по пляжу. Как ни странно, два украинских писателя, простертые на деревянных лежаках у воды, не слышали этого голоса. Его слышал только Волошин. Более того, гуляя по кромке плотно убитого песка, у самой воды, Иванов и Волошин беспрепятственно пересекали то место, где лежали письменники. Таким образом, эти две пары собеседующих литераторов совершенно не мешали друг другу, не перебивали друг друга и не стесняли друг друга, а потому украинские писатели позволили себе роскошь говорить по-русски: при посторонних они с неизменностью переходили на очень чистую и очень литературную украинскую мову.
– Да, я признаю обезьяну, – заявил Иванов. – Обезьяна сошла с ума и стала человеком – неожиданная заря, рай, божественность человека. Возникает высшее – трагедия. А впереди опять золотой век – заря вечерняя… Мы должны жить между зорями, иначе нельзя… Но человек тоже может сделать когда-нибудь скачок. Стать сверхчеловеком…
Волошин покачал огромной курчавой головой:
– А если это будет не человек? Если другое существо сойдет с ума и будет избрано владыкой? Ну, скажем, змея, паук, крокодил, одно из тех мистических животных, к которым человек всегда питал благоговейное почтение, смешанное с ужасом…
– О, тогда это будет дьявол! – возбужденно воскликнул Иванов. – Апостол Павел, если вы помните, и ангелов называл демонами. Да, да он говорил, что человек все-таки выше ангела… Необычайное прозрение! В христианстве, заметьте, есть и такие… Потому что христианство – это религия любви, а не жалости. Безжалостной любви, истребляющей, покоряющей…
– В истекшем году украинская лениниана пополнилась новыми произведениями, – сказал старший из украинских писателей. – Все-таки это тема, которую нельзя исчерпать.
– Так же как и тема партизанского движения, – подтвердил младший. – Отрадные новые черты в партизанской прозе. Человек занимает все большее место. Описание боевых операций становится все профессиональнее…
– Вы хотите воздействовать на природу, пересоздать ее? – требовательно спросил Иванов.
– Нет, – задумчиво отвечал Волошин. – Я впитываю ее в себя, спешу познать ее в той форме, в которой она существует, радуюсь всему, что она посылает мне, без различия, без исключения… Все сразу завладевает моим вниманием…
– Современная тематика должна занимать свое почетное место в планировании литературного процесса, – сказал старший из письменников. – Я так им и сказал на совещании, в открытую.
– То-то, – взъярился Вячеслав Иванов. – Мы не хотим пересоздать природу! Для меня перевоплощение – в дионисическом безумии…
Елена Оттобальдовна видела, как сын и «светлокудрый маг» Иванов, о котором она столько слышала, подходили к дому. Сердце ее томили смутные предчувствия беды. Она видела Маргариту утром, и поняла, что Макса ждали новые страдания. Если бы она могла смягчить их. Нет, она ничего не могла поделать. Но она могла стоять рядом с ним все время, подставить плечо, когда надо, удовлетворить его каприз, быть строгой для того, чтобы утешить в самый тяжкий момент, быть жестокой, чтобы подкрепить его колеблющегося, быть сдержанной, когда хочется закричать… Она была матерью, это она дала ему жизнь, выпустила в свет на бесконечную муку, которую он так часто называет радостью, и оттого, кроме бесконечной ее любви, была еще ее ответственность за все, что происходит с ним, а может, еще и вина…
Она услышала шаги где-то совсем рядом, на дороге, скрытой тамариском, напустила на себя гордый и неприступный вид, сделала затяжку, вынула трубку изо рта. Она была «праматерь», «пра», и, если она позволит себе расслабиться, все пойдет кувырком в этом нормальнейшем из сумасшедших домов. Она прислушалась к голосу сына. Он говорил с увлечением и, вероятно, был счастлив в этот миг:
– Вам наверняка известна статуя Аполлона работы Скопаса. Солнечный бог наступает ногой на мышь…
– Так, слежу за вами, – буркнул Иванов.
– В некоторых городах Триады жили под алтарем прирученные белые мыши. На Крите изображение мыши стояло рядом с жертвенником бога… Любопытно, что у Ницше, у Плиния, у Верлена, у Клоделя, наконец, у нашего Пушкина…
– Подумываю написать; большой роман о буднях продотряда, – сказал старший из письменников. – Все-таки мало отражают у нас героическое время коллективизации на Украине. Его суровые боевые будни…
– Работы непочатый край, – сказал младший.
– Итак, мышь – олицетворение убегающего времени, – сказал Иванов. – Любопытно. Не презренный зверек, которого бог попирает победительной пятой, а пьедестал, на который опирается бог.
– Вот именно. И Аполлон не только вождь Муз и Мойр, он вождь времени – Горомедон. В свете этого становится понятна эта легкая нота грусти, пронизывающая радостное, аполлиническое искусство. Она связана с сознанием преходящести, мгновенности этой радости… Аполлон связан с мышью вечным союзом борьбы, может быть, прочнейшим из союзов…
– Пора на ужин, – сказал старший из украинских писателей. – Помогите мне, братец, донести лежак…
* * *Аркаша визжал на весь пляж, отчаянно цеплялся за Холодкова: он боялся плыть. Холодков сердился на него, уговаривал, грозился, а потом вдруг успокаивался. Тогда Аркаша, вцепившись в него, умолкал, и они стояли, обнявшись в воде, вдвоем, в теплом море, у синих гор – у Холодкова было в эти мгновения острое ощущение счастья, он знал, как оно выглядит, счастье, мог узнать его, безошибочно выделить в пестрой веренице бед. Холодков долго и любовно растирал полотенцем тощее загорелое тельце сына. Потом Аркаша побежал в павильончик занимать ему очередь к массажистке. В Коктебеле, где царили табель о рангах и неукоснительная, хотя и мягкая, коррупция, только у массажистки сохранялась еще архаическая «живая очередь».
Массажистка Ася Гавриловна массировала Евстафенке шею и спину. В головах у него преданно сидел маленький критик из Ленинграда. Когда Холодков подошел, чтобы сменить Евстафенку, они говорили о Марине.
– Когда я вижу ее, – сказал Евстафенко растроганно, – мне вспоминаются строчки Гумилева: «Ты ждешь любви, как влаги ждут поля. Ты ждешь любви, как воли кобылица…»
«Пожалуй, – подумал Холодков. – Больше всего она напоминает кобылу. Но именно поэтому ему и не следовало вспоминать эти строчки Гумилева. Там ведь шла речь о щупленькой Лиле Дмитриевой… Впрочем, он может и не знать этого. Или не понимать перебора».
Евстафенко встал, заправил австралийскую майку в американские шорты и решительно сказал маленькому критику:
– Народ ждет от нас острого ответа на вылазку мерзавцев. Я напишу стихи об интернациональной дружбе народов. И пусть попробуют придраться.
– Это будет как взрыв бомбы, – сказал маленький критик и зажмурился, не от страха, от предвкушения.
Холодков блаженно растянулся на топчане, спрятал записную книжку в карман джинсов.
– Вот у меня тоже один писатель массировался, – сказала Ася Гавриловна. – Может, знаете – Октябрев? Октябрев-Говорухо?
– Не знаю, – признался Холодков. – Так ведь и он меня не знает.
– Тоже с книжечкой был. Такой нервный. Только спину ему начнешь массировать, как вскочит. «Обождите, – говорит, – минуточку, Ася Гавриловна, надо записать мысль, очень важная мысль». Ляжет, только начнешь поясницу, опять вскочит, что-нибудь запишет… Он потом мне и произведение подарил. Хорошая книга – «Граница на замке». Очерки о службе пограничников. Очень правдивая, очень жизненная книжка.
– Как шпион к ногам копыта привязывал? – спросил Холодков.
– Да. Вот и вы читали.
– Нет, не читал, – угрюмо сказал Холодков.
– Так вы просто его, может, видели. Вы из Харькова?
– Нет, из Москвы…
– Я в Москву уже который год собираюсь. Дочку туда хочу повезти. Во втором классе дочка у меня и так, поверите, любит Ленина. Мама, говорит, хочу повидать его в гробике. А я так решила: зимой возьму отпуск и поеду, повезу дочку в Мавзолей…
В открытую дверь павильончика Холодков увидел, что Аркаша пошел к воде. Он поспешил расплатиться. Однако еще до его прихода Аркашу успела остановить томная молодая мамочка. Она была полненькая, большеглазая, со вздернутым носиком, и Холодков удивился, что он не видел ее раньше – это был его секс-тип; впрочем, Холодков успокоил себя тем, что она, судя по красным ожогам на плечах, всего второй или третий день на пляже, так что не все еще было потеряно.
Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 98
