Возвращение - Елена Александровна Катишонок
А рассказать надо. Чтобы вернувшись вспоминала, когда будет плескаться в своём голубом бассейне. Да, сестрёнка, я живу не в Америке, но стыдиться мне нечего: своим горбом кусок хлеба зарабатывал, посмотрела бы ты на мои руки — не сейчас, а тогда. Ты слиняла, когда тут ещё советская власть стояла, когда в магазинах были одинаковые цены: литр молока сорок шесть копеек, буханка чёрного — четырнадцать копеек, белый батон — двадцать две, хала по сорок копеек… И никому не мешал удушливый запах честного хозяйственного мыла. Зефир в шоколаде — рубль девяносто коробка! Клюква: коробку откроешь, а там белые шарики лежат, клюква в сахарной пудре. Ты разрешала мне слизывать слой пудры, она была похожа на тонкий снежный наст, а сама ела клюкву… Ты сейчас тоже не любишь сладкое? Пачка самых дорогих советских сигарет — шестьдесят копеек, синяя такая пачка «Космос». И за квартиру — не за эту нору, а за прежнюю, где мы с матерью жили, — смешные деньги платили: две комнаты, лоджия, все дела — двадцать восемь, что ли, рублей. Зряплаты, конечно, пустяковые были, но мать могла шикануть — не «Космос» курила, а «Кент» или «Мальборо», добывала где-то. Когда капитализм объявили, никто всерьёз не принял, это потом, когда началась чехарда с бабками — то республиканские рубли, то ещё хрень какая-то, пока не наступила твёрдая валюта, так и разъяснили. Валюта твёрдая, жёсткая, а цены гибкие: взлетели выше крыши. Марина бегала в поисках той самой буханки чёрного, чтобы сэкономить два-три цента — бегала пешком, транспорт подорожал. А Лерка порвала колготки, на новые денег нет, ревела белугой: «Я не пойду в школу» …Не колготки, так что-то ещё. Отменили школьную форму — и стало понятно, чьи родители бабки делают, а чьи нищеброды. Утром идти в школу — как на бал к английской королеве, чтобы видели, чей папаша сколько стоит; никому пощады не было, сестрёнка, хоть и дети.
Ты приехала из социализма прямо в империализм, а мы тут кувыркались, куда нас из «совка» совком вышвырнули, как песок из ведёрка в песочнице. Новые деньги, новые цены, новые законы. Приватизация; мать сразу приватизировала квартиру — ту, прежнюю, — причём вышло даже не сильно дорого. Потом уже накрутили цены на газ и воду, так что платить пришлось не двадцать восемь и не рублей, а — «твёрдой валютой». Тёща встрепенулась и тоже приватизировала, приговаривала: «какое-никакое, а своё жильё».
Алик стряхнул пепел и затянулся снова. Надо про бизнес — аккуратно… Голова немного кружилась. Он поправил табуретку и сел устойчивей.
Я после газеты, сестрёнка, в книжном магазине работал. А когда капитализм объявили, магазин закрылся: людям стало не до книжек. Я организовал бизнес (о Владе не надо). Бизнес привычный — книжный, типа кооператива; арендовал типографию, ну и понеслась. Жена уже копейки не считала, мы собирались квартиру покупать. И купили бы, но тут рэкетиры наехали. Круто наехали; никаких бабок не хватало. Мать долбила: надо платить они не отстанут; а чем платить?..
Обжёг пальцы. В пачке нащупал четыре сигареты. Лера привезёт. Он закурил новую. Лёгкая пластиковая зажигалка, юркая и невесомая, чуть не выскользнула в раковину. Сволочь Зеп. Другая есть? Надо проверить кухонный ящик.
…Я шёл на поклон к тебе, сестра, деньги нужны были во как! И что? — Поцеловал замок. Чужая псина меня облаяла, чужая баба доложила, что ты в Израиль умотала. Или в Америку. Сбежала. Боялась, что денег попрошу? Заграница — это надёжно, туда не дотянуться. Или боялась, что не отдам? И правильно: нечем мне было бы отдавать, а занять не у кого. Был бы Жорка — дал бы без вопросов. А знаешь, кто помог?..
Это был самый обыкновенный вечер, и начался он обыкновенно: Алик скинул тряпьё, которое носил на работу, сунул руки в тёплую воду; Марина приготовила иголочку — заноза впилась в основание большого пальца.
— Знаешь что? — голос у неё был загадочный.
— Откуда? — подыграл Алик. Она любила напускать на себя таинственность.
— Сказать?
Он знал: расскажет. Небось купила дочке что-то на распродаже.
— Тебе, что ли, не интересно?
— Ещё как интересно.
Он старался не дышать в её сторону.
— Больно!
— А перчатки?
Признаться, что перчатки давно спионерили, не хотел.
— Больно же!..
— Не дёргай руку, я тихонько. Всё; вот она, смотри.
Убрала иголку, вернулась.
— Алик, у нас будет мальчик. Вот увидишь мальчик, я чувствую.
— Ты не рад?..
Её глаза делаются большими от слёз.
— Ты рад? Скажи, рад?..
Он обнял её, прижался губами к волосам, чтоб она не видела его растерянности. Какое там «рад». Он был пристукнут, ошеломлён, и как объяснить смятение, видя у твоего плеча счастливое лицо, подрагивающие губы — не от слёз уже, а от улыбки.
Со стороны посмотреть — мексиканский сериал, тёщин идол; да ведь он не со стороны смотрел. Решили пока не говорить Лере; пусть обрадуется потом.
На улице громко, жалобно и настырно заныла сирена чьей-то машины. Где-то мечется хозяин в поисках ключа или бежит к своей тачке: вдруг угон? У меня самая крутая сигнализация, хвастался Влад. Алик понимающе кивнул (это ожидалось), а про себя хмыкнул: размечтался — на каждую гайку свой болт найдётся, на твоего «мерина» тоже.
Сирена смолкла, точно младенец, получивший материнскую грудь.
Работу Марина не бросила: целый год после родов оплачивают. Дочка приняла новость очень трезво: «Поздравляю, но на меня не рассчитывайте — поступаю в техникум». Она выбрала текстильный — конкурса почти нет, от дома два часа на поезде, дают общежитие. Лера рвалась на свободу, в самостоятельную жизнь, и плевать ей было на всё остальное. Кончался май, распускались ирисы; мысли о Владе посещали реже, холод в животе растаял, и казалось, что замухрышка в кожаной кепке навсегда пропал из его жизни. Дочка выросла. Появится малыш и тоже вырастет. Будущий ребёнок для Алика не был ни мальчиком, ни девочкой — абстракцией, мутным фантомом во влажном тепле родного тела.
В магазине отремонтировали подвал. У Валюхи появились новые поставщики. Пропал загадочный человечек без подбородка, всю документацию вела она сама. Сыновья много времени проводили в подвале. Теперь они не просили деньги у матери, а числились экспедиторами и расписывались в ведомости. Новые экспедиторы пришлёпывали яркие наклейки на прибывавшие бутылки. Ассортимент расширился: появился полузабытый коньяк «Белый аист», армянский «Арарат» (Алик помнил его
