Возвращение - Елена Александровна Катишонок
Впору было самому заплакать — он не помнил мать плачущей.
…Денег от слёз не прибавилось. Взять в долг было не у кого. Страх лежал в животе холодным булыжником и только после водки отпускал: Влад не звонит, он испугался, мать поставила его на место! Ничего он не сделает, и напрасно она боится… Хорошо, если удавалось уснуть. Намного чаще маячило её лицо, когда в тот вечер она трясла его за плечи: они тебя убьют, если не отдать, Алинька…
Почти как Ника. «Алька, Алька маленький, мой цветочек аленький».
Сестра поможет! Она всегда выручала.
Когда больше рассчитывать не на что, надеешься на чудо. Звонить не стал — взбежал по лестнице и позвонил в тёткину квартиру.
Гулкий собачий лай заставил его отшатнуться. Всё же позвонил опять. Лай смолк. Послышались шаги, дверь приоткрылась. В узкой щели показалось насторожённое женское лицо в очках.
— Кого? — недоверчиво переспросила женщина. Рыжая псина крутилась у щели, лаяла, заглушая речь. — Уймись, кому сказано!
Собака замолкла, но не ушла, вилась у ног хозяйки.
Жили, да; пара с детьми, но переехали. Что — куда, куда переехали? Не знаю… соседка снизу говорила, вроде в Израиль, мне что за дело. Года три назад, что ли. Вы кто будете-то?.. Так если знакомый, чего ж вы спрашиваете?
Глухо заурчала собака. Дверь захлопнулась.
Алька, Алька маленький. Уехала. Какая-то чужая баба знает, а брату хоть бы слово! Мать, наверное, не знает. Или знает? С ней никогда не поймёшь. И не надо ей говорить.
Он опоздал на работу, за что был обруган Валей, и таскал ящики, пытаясь вообразить, как сестре живётся в Израиле. Надо же, дети… Когда виделись в последний раз, бросилось в глаза её сходство с матерью.
Только в автобусе вспомнил про деньги. Чудес не бывает.
Он расскажет американской сестре про свой бизнес — с купюрами, разумеется.
35
Ника открыла глаза — и сразу зажмурилась от слепящей лампы на потолке. «У вас мальчик», — произнёс женский голос. И мальчик рядом, улыбается Мишкиной улыбкой. Роды не помнила, но ничего не болело. Она спрыгнула с высокого стола, взяла мальчика за руку, и они вышли на улицу. Какая у него мудрая улыбка, любовалась она сыном. Ему было не больше шести — круглое лицо и густые русые волосы с криво подстриженной чёлкой. Вот они уже в центре Города; мимо пролетел трамвай — быстро, как электричка, но совсем бесшумно. Надо позвонить Мишке — вдруг он не знает? Но телефонной будки нигде нет. Сынишка потянул её за руку: «Ты говоришь по-испански?» Ника качает головой. Малыш улыбается лукаво, не верит и начинает прыгать на месте, Ника тоже прыгает и снова открывает глаза, щурясь от яркого бьющего в иллюминатор света, всё ещё видя неосуществившегося Мишкиного сына, ладонь хранит прикосновение маленькой руки.
Ника ничего не знала про Мишку — где, с кем, есть ли дети. Привидевшийся ребёнок принадлежал ей одной.
Сосед во сне вздрогнул, но не проснулся. Ровесник Валерки, плюс-минус год. Дети, дети, хотя обоим уже за сорок; и всё равно дети. Сколько бы ни времени ни прошло, помнишь их лежащими в колясках, испуганными первоклашками, раздражёнными подростками. Дети остаются детьми. Муж и свекровь яростно спорили, кто на кого похож. Бессмысленные споры, ведь сходство детей и родителей величина переменная: сегодня «вылитый папа», завтра «копия мамы». До изнеможения катая коляску (свежий воздух усыплял наповал), Ника присаживалась в парке на скамейку, вынимала книгу, но вместо того чтобы читать, подолгу смотрела в лицо спящего малыша. Вдруг однажды показалось, что Валерка похож на Алика — не по набору параметров (ушки, глазки)
а выражением беспомощной доверчивости на лице. Натка с первых дней — сама уверенность, ей всё нипочём, а Валерку, всегда растерянного, только ленивый не задевал: то дёрнут за рукав, то надвинут панамку на глаза… Сходство то появлялось, то пропадало; к тому же лицо взрослого брата куда как отличалось от его перемазанной в чернике детской рожицы.
…Взрослел Алик медленно, но вызывающая хипповая немытость исчезла вместе с длинными волосами и джинсами с раструбами невероятной ширины. Подстриженные волосы, свитер и простые брюки, на плече болтается плоская сумка — помогла работа в газете, хотя в журналисты он не метил. Иногда она встречала его в центре. Как-то позвонил ей вечером (звонил редко) и сразу заговорил о письмах: «Ну, которые дед с войны писал, их ещё мать с Полей наизусть шпарили». Как будто были другие, как будто дед оставил богатое эпистолярное наследие! Брат взволнованно рассказывал о каком-то шахтёре, который берётся издать письма: «Настоящую книжку, понимаешь? У него блат в издательстве. Чёрт, я забыл название, ну это потом, а сейчас ему нужны письма, все, полностью, там даже не будут ошибки исправлять!»
Бред, ноль здравого смысла. Почему шахтёр, с каких пор шахтёры издают книги? Алик приехал через час, и стало понятно: пьян, отсюда вся нелепица. Правда, вином от него не пахло, но глаза блестели, да и говорил он странно, словно давясь словами, повторяя одно и то же по несколько раз. Я говорю — могу наизусть — я же слово в слово — нет, ему не подходит — он звукозаписями не занимается — такой дядька — чтоб ты знала — ну, то есть вообще… мужик уникальный — у него блат есть — где всяческие мемуарандумы… ну, воспоминания, в общем, — а письма нужны, чтобы настоящие — хотя я слово в слово — всловослово помню — даты нет — а что написано помню —
Хотелось его встряхнуть, как она делала с маленьким, чтобы натянуть рейтузы, хотелось губами дотронуться до лба — это был настоящий бред, а пальцы двигались, вязали узелки невидимой нитки. Ника отвела взгляд.
— Алька, что с тобой?
— А что?
И сам ответил:
— Ни-че-го.
— Позвони завтра, поговорим.
Он не позвонил — и не виделись несколько лет до нечаянной встречи в очереди за мороженым. Она как сейчас видела маленькую Наташку на скамейке рядом с Аликом — улыбающимся, совсем взрослым.
Он обрадуется письмам. О мифическом шахтёре вспоминать не надо, конечно.
До Хельсинки два с половиной часа.
После короткой разминки в проходе усталость отступала, но скоро снова захлёстывала свинцовой тяжестью. Веки смыкались сами собой, глаза требовали отдыха. О том чтобы ехать прямо к брату, не было речи. Схватить такси, высадиться на снятой квартире и рухнуть, отоспать эти бездарные двое суток — или
