Причище-урочище - Елена Воздвиженская
И она сунула ему под рёбра длинные тонкие пальцы, зашерудила ими. Острая боль пронзила грудную клетку насквозь. Вопль прорезал деревенскую тишь. Во дворах забрехали собаки. Вслед за ними, испугавшись, заблеяли овцы, замычали в хлевах коровы, закукарекали раньше времени петухи, встревожились лошади в стойлах.
– Т-ты… ты, – еле выдохнул Васильев, – С петухами того… сгинуть должна. Мне бабка рассказывала.
– Правильно тебе бабка баяла, да только петухи-то не в срок заголосили. А потому они мне не указ, Васильев. Отдавай венок!
– Нет у меня его! Нет! – зарыдал председатель и, невиданным движением, вынырнув из-под руки девицы, рванулся, и, сверкая пятками, поскакал по тропке к дому.
Русалка бежала следом, дыша ему в затылок. Но адреналин гнал Степаныча так, что он забыл и про разбитое колено, и про горящие жаром рёбра, и бежал так, что зайцы в лесу, увидев его в эти минуты, зашлись бы аплодисментами. Бледный голый зад председателя белел в лунном свете, перекатываясь слева-направо, справа-налево. А вопль, рвущийся из его груди, был куда воинственнее клича индейцев, про которых он читал в детстве в книгах.
Взбежав на крыльцо, Васильев влетел в дверь, захлопнул её и судорожно принялся запирать все засовы, а затем ещё и придвинул к выходу старый комод, что стоял тут же, в сенцах, и в котором Клавдия хранила банки. Банки загремели, послышался звон осколков. Из избы выскочила перепуганная жена в сорочке и бигуди. А по деревне стоял такой ор, что проснулись все её жители. Вопли председателя, мычание коров, лай собак, кудахтанье, блеяние и ржание слились в адскую какофонию, переполошив всё кругом.
– Что случилось? – только и выдавила супруга.
– Напали! – тяжело дыша выдохнул Васильев, – Напали на меня.
– Кто?!
– Не знаю. Не видел. Сзади налетели, когда я в бане был. Чуть не убили.
– Надо к Федотову бежать!
– Нет! Не выходи! – заорал председатель, оттаскивая жену от двери, – Завтра сам к нему пойду. Пусть милиция разбирается, что за беспорядки в нашем колхозе развелись.
Он присел на пол, приложил руки к груди. В глазах плясали цветные зайчики, а сердце рвалось уйти и начать новую жизнь, вне его тела.
– Гришенька, не помирай, – засуетилась вокруг него жена, – Да что ж такое-то… Что делать-то… Я сейчас-сейчас…
Она убежала домой за каплями и стаканом воды, а Васильев, прижавшись к комоду, слушал, как с той стороны двери доносится жуткое поскрёбывание и вкрадчивый, едкий шёпот:
– Я до тебя ещё доберусь, председатель. Ты от меня не уйдёшь.
Васильев обнял себя за колени и тихонько завыл.
Глава 8
– За всё тебя, Господи Исусе, благодарю. Вот и ещё один день прошёл, слава тебе.
Варя задумчиво наблюдала, как бабушка молится у икон. Та никогда не заставляла её вставать рядом, не принуждала к молитве. Однако, Варя давно уже выучила их все наизусть. Бабушка читала псалмы по памяти, без книжки. И Варя одними губами повторяла за ней, только рядом вставать отчего-то стеснялась, то ли не ощущала пока потребности в этом. Когда баба Тоня молилась, она становилась совсем другой, какой-то воздушной, нездешней и светлой, и Варя замирала от неописуемого восторга и благости, боясь даже скрипом половой доски потревожить, разрушить это мгновение, и любовалась своей бабушкой. Утром старушка сводила все молитвы к краткому: «Господи, помилуй, благослови нас грешных на день грядущий!». И начинала обычные свои домашние дела. Забот у неё хватало. Варя, конечно, во всём старалась помогать, но так ловко и споро, как у бабушки у неё не выходило. Та будто бы секрет какой-то знала. И ведь, главное, как бы она ни устала, никогда виду не показывала, не жаловалась. А уж вечером бабушка молилась основательно, вдумчиво, с расстановкой.
– Бабушка, – спросила однажды Варя, когда та растирала зимним вечером свои больные ноги, что гудели «к метели» настойкой сирени, – А ты почему всегда такая?
– Какая? – улыбнулась та.
– Ну, вот… тебе же больно сейчас. А ты улыбаешься. Почему?
– А что толку плакать да жаловаться? Эти бестии только того и ждут, когда ты слабину дашь. Вон их сколько всегда рядом с человеком вьётся, рыщут, ищут, где б откусить. А я их вокруг пальца обвожу – я всегда всем довольна и за всё благодарна. Оттого они и уходят от меня голодными, не даю я им напитаться слезами да унынием.
– А кто это – они?
– Знамо кто, лярвы всячески, трясавицы. Они сильного человека боятся. На дух не переносят. А к слабому могут цельной стайкой прилепиться, как вон гнус болотный. Как бы ни было плохо, надо найти в себе силы радоваться, доча. А радость-то всегда можно отыскать, даже в самой неприметной вещице – букашке ли, дождинке, ленточке баской. Вон, к примеру, как красиво вьюга за окном поёт – душевно так, жалостливо, аж душа замирает, слушала бы и слушала.
– Но у тебя же из-за неё ноги и болят, бабусь? – недоумевала Варя.
– Дак ить в том не вьюга виновата, – засмеялась бабушка, – Она своё дело делает – поля да озимые укрывает, деревья лесные укутывает, зверьё в норах согревает под периною… Старается для земельки. А ноги мои больные оттого, что трудилась много, ходила, да в войну сильно заморозила раз, когда в лесу на подводе застряли. Осень была стылая… Слякотная… А в ту ночь заморозки резко ударили. Обувка-то у меня была так себе, вот и обморозила ноги. Распухли они, посинели. Однако ж, сумела я их сохранить, вылечила себя травками да кореньями. Природа она ить нам все лекарства даёт, бери – пользуйся. Только знать надо, что к чему полезное.
Услышав про войну, Варя притихла.
– Чего пригорюнилась, Варюха-горюха? Гляди, налетят хворочи да немочи, прилепятся. А ну-ка, выше нос.
– Бабушка, – Варя замялась, а на глазах её блеснули слёзы, она скользнула взглядом по чёрно-белым фотографиям, что висели в рамке над столом, как самое дорогое сокровище в их избе, – Вот ты говоришь всегда нужно радоваться, во всём искать положительное. А что же вот тут хорошего? Война проклятая у меня и маму и папу забрала, а у тебя и того больше.
Голос Вари дрогнул и слёзки потекли по её щекам, не сдержалась таки, как ни старалась. «Ну вот, теперь и бабушка расстроится, глупая я, и без того у неё ноги болят, ещё я тут воду баламучу», – Варя задержала дыхание, чтобы заглушить рвущиеся из груди всхлипывания. Но бабушка не рассердилась, только глаза её сделались туманными, далёкими. Она погладила внучку по волосам, прижала к себе, укутала ноги шалью.
– А тут радость – что врага мы одолели, милая. Знать, так велико было зло, что пошло на нашу Русь-матушку, что и цена потребовалась за эту победу великая. Несметное число наших воинов полегло в этой битве, а всё ж таки не зря они жизнь отдали. Такой ценой отстояли они наши города и сёла, деревеньки и перелески, избы родные. Родина-то ить у нас одна на всех, а не по кусочку на каждого. Мать она нам родная, дак как же за неё не встать горой? Вот и радуюсь я тому, что таких детей вырастила, за которых мне не стыдно будет, когда помру я, перед Богом встать. Спросит вот Он меня: «Что ж ты, Антонина, молчишь, скажи, как жизнь прожила земную, что доброго сделала?», а я и отвечу, мол, детей, что Ты мне дал, Господи, настоящими людьми воспитала. А иных заслуг и нет у меня. Так что, доча, везде Божий промысел есть, даже в самом горьком горе. Трудно тебе пока это понять. Но придёт время и ты тоже это увидишь. Может быть, жестоко это звучит, и ты пока не сможешь такое сердцем принять, но я так скажу – лучше пусть мои дети
