Три жреца - Маджид Кейсари

Харес опустил полог шатра, и все вдруг погрузилось во мрак. Мухи стаей полетели к отверстиям в пологе шатра, из которых пробивались лучи света.

Жрецы посмотрели друг на друга и перевели взгляды на Хареса. Жрец в малиновом балахоне почесал свою рыжую бороду и прокашлялся. Казалось, его терзало сомнение. Халима взволнованно вглядывалась в темноту. Предчувствие подсказывало ей, что именно сейчас что-то появится или исчезнет.

* * *

Харес растерянно переводил взгляд то на ларец, то на руки жреца в бирюзовом балахоне, то на другие ларцы. В его сознании перемешались самые разные запахи, наполнившие шатер, – приятные и незнакомые. Жрец поднял флакон с каким-то благовонием и поднес его к лицу Хареса: нефритовый, яркий, как свежая трава в лучах солнца, ныряющего в облаках, он был умопомрачительным. Внезапно Харес испуганно посмотрел на полог шатра. «Если кто-то из мужчин племени увидит, что здесь происходит… – подумал он и бросился к выходу. – А что, если это уже кто-то увидел?» Он нерешительно выглянул наружу и внимательно посмотрел на ожидавших там людей: пряхи никуда не торопились уходить. Однако ветер, конечно же, уже повсюду разнес аромат благовоний. Если эти люди узнают, что находится в ларцах, то Харес уже не сможет жить рядом с ними. Тогда ему придется поставить свой шатер в нескольких милях отсюда и опять удалиться от людей. С того самого дня, как Халима стала кормить грудью этого осиротевшего мальчика, соседи и даже сестры жены начали обходить их семью стороной.

Харес задернул полог шатра, и жрецы, Халима и ребенок тотчас оказались в темноте. Он вернулся к жрецам. Мухи жужжали еще громче. Жрецы и Халима не сводили с него глаз.

– Я не хотел, чтобы кто-то увидел… подумал, может быть…

Он не мог подобрать подходящих слов и боялся, что присутствующие догадаются, как неспокойно у него на душе. Жрецы, чувствуя неловкость из-за того, что в шатре неожиданно стало темно, отвернулись от Хареса.

Сам он вернулся к шесту.

Жрецы в малиновом и шафрановом балахонах переглянулись и начали переминаться с ноги на ногу, как будто теперь настал их черед подносить подарки. Они встали на колени, подползли ближе и со всеми почестями преподнесли Халиме и ребенку свои ларцы. До этого дня Халима не видела такого обращения к себе со стороны других мужчин племени. Оба жреца одновременно щелкнули замками ларцов и открыли их крышки, поглядывая то на Халиму, то на Хареса.

В этот момент все трое жрецов засмеялись. Халима отогнала муху от своего лица и из приличия старалась улыбнуться, но у нее ничего не получалось, словно губы онемели и не могли изобразить улыбку. Она всего лишь усмехнулась и крепче обняла ребенка. Пестрые ткани, ожерелье, ножной браслет, кулон… Жрецы опускали руки в ларцы и одно за другим доставали новые украшения. На крышки ларцов были выложены такие сокровища, которых Халима не видела даже во сне.

Харес тоже не мог припомнить, чтобы не только на своей собственной свадьбе, но и на свадьбах сестер он видел столько драгоценных камней и украшений. И вообще, он не помнил, где и когда в последний раз видел кулон. Ему приходилось видеть в разных местах пару кулонов и браслетов тончайшей работы, но эти с фиолетово-синими каменьями размером с кулачок трехлетнего ребенка… Неужели все это было в его шатре, или он видит сон? От обилия камней – красных, фиолетовых, желтых – у него разбегались глаза. Что же ему с ними делать? Неужели жрецы оставят здесь свои ларцы и уйдут или только покажут их ради какой-то цели, чтобы заручиться его доверием? Вдруг он услышал, как один из жрецов сказал:

– Всё это – подарки для вас.

– Но за что? – спросила Халима.

– За него, – ответил жрец в бирюзовом балахоне.

– Он был нам обещан, – продолжил жрец в малиновом. – В будущем он станет царем.

Харес задрожал всем телом. Царем в будущем. Ему и раньше доводилось слышать об этом. Халима говорила это со слов христианского монаха, предупреждая, что пока никто не должен знать об этой тайне. Тогда что же сейчас говорят эти чужаки? Кто им рассказал? А как же поиски бесноватого? Почему они вдруг передумали его искать?

Жрецы улыбались Халиме. Харес тоже смотрел на нее, но она по-прежнему не поднимала головы, положив подбородок на макушку ребенка.

* * *

Когда появились эти люди, Халима пасла стадо коз. Господскому мальчику было тогда всего два года или еще меньше. Он был легкий, но с широкой костью. Харес с Абдуллой повели верблюдов к колодцу. Халима еще издали разглядела в пустыне маленькое черное пятно. Покрытое легкой пылью, оно напоминало облако, которое несет ветер. Оно казалось мушкой на бескрайнем просторе пустыни, маленькой черной отметиной на лбу белой верблюдицы. Постепенно мушка увеличилась, стала еще крупней, потом от нее отделилась часть и направилась прямо к тому холму, на котором сидела Халима. Кто же это был: голодный волк или отбившийся от каравана верблюд? Когда это «что-то» приблизилось, Халима разглядела, что это всадник, сидевший на белой лошади. У Халимы было очень острое зрение. Увидев всадника, она догадалась, что ему было нужно. Тот ехал рысью, направляя коня точно к стаду. Иногда караванщики обеспечивали себе провиант, покупая скот у пастухов. Она подумала, что всадник ехал как раз за этим. Но когда он показался из дорожной пыли, женщина увидела старца с густой и совершенно белой бородой, одетого в шерстяное платье и согнувшегося на спине коня. Казалось, он заблудился, потому что ехал, озираясь по сторонам. Недалеко от тени, падавшей от холма, он остановился и посмотрел на небо и вокруг себя. Собака, охранявшая стадо, залаяла и побежала ему навстречу, не подпуская к хозяйке. Халима взяла палку и встала на ноги. Потом она подняла ребенка с земли, прижала его к груди и оперлась на палку, внимательно глядя на старца.

Солнце клонилось к горизонту. Воздух пока не остыл, но было уже нежарко. Старец еще не слез с коня, когда Халима разглядела, что от группы людей в черном отделилось еще несколько всадников, и они тоже скакали к холму.

– Мне нечего продавать! Продавать нечего! – закричала она.

Собака не переставала лаять. Не обращая на нее внимания, всадник спешился. Он подошел к кусту, чтобы привязать к нему свою лошадь. Между тем другие всадники приближались. Старец оперся на кривой посох, доходивший ему до плеча, и оглянулся. Потом, все так же опираясь на посох, он подошел к подножию холма.

– Продавать нечего!

Под холмом продолжала лаять собака. Старец начал