Кайрос - Дженни Эрпенбек
Видит того, кто хочет на ней жениться, молодого студента из Западного Берлина, который в нее влюбился, он стоит на берегу и машет ей, но она видит и себя: она проплывает мимо на льдине, которая отходит от берега все дальше и дальше, и эта льдина – Ханс.
Видит себя, вот она стоит с Хансом в магазине, они пришли покупать книжные полки, она измеряет длину и ширину, он берет с полок книги, которые в магазине служат бутафорией, беспорядочно листает одним пальцем страницы, зачитывает вслух отдельные фрагменты, отпускает иронические комментарии и одновременно пьет кофе, а она измеряет и смеется, смеется до колик, и снова измеряет и смеется. Еще никогда она его так не любила.
Она видит себя самое, видит, как впервые снимает кольца, которые подарил ей Ханс, и как ей становится легко, ужасно легко, настолько легко, что она может взлететь и просто раствориться в воздухе.
Кто тебе нужен, я или твой студент?
Какой еще студент?
Почему же ты плачешь?
Твои брови как две ледышки,
Твой рот как трещина в скале,
Твоя речь как шелест листка, упавшего осенью с дерева,
Твои руки бурые и пожелтевшие, как две маленькие тоненькие книжечки,
Твое тело как мартовский снег на берлинском заднем дворе,
Твои плечи как две цветочные луковицы на сухой земле,
Твои глаза как две птицы, затеявшие драку за хлебные крошки,
Мочки ушей твоих как занавеси в заброшенном доме.
Она видит, как на следующий день Ханс уезжает, слышит телефонный звонок, – это она пытается дозвониться до него, чтобы услышать его голос, но каждый раз безуспешно.
Тут она понимает, что больше никогда не увидит его.
Это третье расставание, и теперь уже навсегда.
Эпилог
Она сидит, разложив перед собой шесть канцелярских папок, тысячу двести страниц, из них тысяча сто о «неофициальном информаторе, имеющем контакты с врагом», и еще сто об «оперативной разработке» с тем же кодовым названием.
Подпись под обязательством о сотрудничестве выглядит еще совсем юной.
А Катарины тогда еще и на свете не было, и родится она еще очень нескоро.
Тот день, когда в личном деле появляется приколотая к анкете скрепкой паспортная фотография, а настоящее имя заменяет псевдоним, отделяет ровно пятнадцать лет от того дня, когда горстка вернувшихся эмигрантов и несколько освобожденных из концлагеря борцов Сопротивления вместе с всего-то двадцатью миллионами людей, которые видят в них злейшего врага, создали новое государство.
Псевдоним «Галилей» – по названию пьесы Бертольта Брехта. Галилей, который ради прочной, долговечной правды соглашается на кратковременные компромиссы. Пока репетировали эту драму, Брехт неожиданно умер, Брехт, который был тебе ближе, чем родной отец. Притвориться, затаиться целиком под чужим именем, напоминающим о самом сокровенном, самом дорогом.
За три года до первой встречи двух мужчин в конспиративной квартире «Солнечный свет» правительство возвело стену вокруг времени, чтобы выиграть время, возвело стену вокруг народа, чтобы привлечь народ на свою сторону. Вопреки даже рекомендациям Советов. Запертое на собственноручно созданном острове, теперь медленно накаляется то, что некогда, объявленное вне закона, было партизанской борьбой, а теперь превратилось в государственную власть, накаляется в боях за сердце собственного народа. Неслучайно эти учреждения именуются «органами».
Париж вот уже три года недосягаем, когда человек тридцати с небольшим лет впервые подписывает некое донесение псевдонимом «Галилей», имея в виду себя самого, а с другой стороны, кого-то другого. Когда он разлучает того, кого знают его друзья, с тем, кого знает только он сам. Когда он разлучает того, у кого есть друзья, с тем, кто перечисляет имена своих друзей в списке, который передает кому-то, кто также скрывается под псевдонимом.
«Причины его готовности сотрудничать с нами, вероятно, заключаются отчасти в его политической позиции, но также в его заинтересованности в конспиративной работе. В дальнейшем кандидат, возможно, ожидает от контактов с нами личных преимуществ».
Донага разоблачается государство перед своими осведомителями, донага разоблачаются осведомители перед своим государством. Новая родина растет и крепнет под сенью разделяемой тайны.
«Магнитофонная запись», – читает она и понимает, что диктовать на пленку более длинные донесения было удобнее, чем записывать на бумаге.
«Относится к творческому типу. Может быть привлечен для обработки соответствующих лиц женского пола», – читает она.
И: «Вербовка сотрудника Западноберлинского федерального ведомства по охране конституции».
И еще: «Должен целенаправленно расширять и углублять свои контакты с деятелями культуры ГДР для более полного их использования».
Она сидит в тишине и листает бумаги, а рядом, в этой же комнате, сидят еще несколько человек и тоже листают бумаги.
«Оффенбахштубен», – читает она и вспоминает их самый-самый первый совместный вечер и то, как три года спустя они еще раз побывали там, но ей уже пришлось притворяться Аней.
В отчете о расходах по случаю поездки в Мюнхен она вновь узнает его обыкновение писать все слова со строчной буквы, от которого здесь он обычно воздерживается. И разве, когда они вместе жили в новостройке, не записывал он вот так же свои траты?
На другом листе, который Галилей озаглавил «Краткий очерк», значится: «Предполагая, что XXXXXXX питает ко мне подозрения, имело бы смысл ответить тем же и возыметь подозрения к нему».
А что, если в этой комнате непрерывно, день за днем, в абсолютной тишине, открывая для себя другого, кто-то открывает для себя и собственную жизнь?
В абсолютной тишине самым разным гражданам страны, которой больше нет на карте, снимают здесь свод черепа и заглядывают внутрь.
В том числе и тому, кто получил псевдоним «Галилей».
Можно во всей красе полюбоваться его надеждой, что, по крайней мере наедине, для осведомителя и куратора еще существует некое общее дело. Что вообще еще существует хоть что-то, оправдывающее предательство всего остального.
Можно во всей красе полюбоваться его верой в то, что в беседе с глазу на глаз он незаметно для самого себя плавно переходит на сторону власти.
Можно во всей красе полюбоваться его мечтой об избранности.
Можно во всей красе полюбоваться ударом, который он наносит покинувшему его другу, например, скрывшемуся за Стеной.
Можно во всей красе полюбоваться радостью, вызванной у него покупкой костюма из тонкого сукна, походом в универмаг «Кауфхаус-дес-Вестенс», посещением Музея современного искусства в Нью-Йорке.
Можно во всей красе полюбоваться изяществом, с которым он бросает на произвол судьбы кого-то и без того слабого и побежденного.
Не похоже ли чем-то сознательное применение тактики, которой владеют виртуозно, на танец?
А умение закрывать глаза на то, что и тебя
