Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер

назад, споткнулась и плюхнулась на асфальт. Он поднял голову и некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом он вытер рукавом слезы, потянулся через сиденье, открыл дверь и велел Марго:

– Садись.

Она встала, ойкнула от острой боли в лодыжке, сделала неуверенный шаг и рухнула на сиденье.

– Подвернула? – глядя прямо перед собой, спросил Глеб.

– Наверно, – с досадой ответила Марго. Мать должны были выписать через неделю, и подвернутая нога была совершенно, ну совсем некстати.

– Тебе домой?

– Да.

– Пристегнись.

Марго нашарила ремень, защелкнула замок, спросила тихо:

– Бабушка?

– Инфаркт, – бросил он, трогаясь с места. – Обширный.

Ехали молча, не глядя друг на друга. Въехали во двор, остановились у подъезда.

– Сама дойдешь? – спросил Глеб.

– Попробую.

Она открыла дверцу, высунула наружу обе ноги, попробовала встать. Было больно, но не так больно, чтобы не дойти до подъезда.

– Дойду, – сказала она. – У меня первый этаж.

– Эластичный бинт дома есть? – спросил Глеб.

– Вроде есть.

– Я бы помог тебе, но дел куча, завтра похороны.

– Во сколько? – неожиданно для себя спросила Марго.

Он помолчал, бросил коротко:

– В три, – и захлопнул дверь.

– Дура! – сказала себе Марго, наблюдая, как «Москвич» выезжает со двора. Но, подумав, решила, что как раз и не дура. Если захочется пойти, то она знает, когда и куда, а если не захочется, всегда можно отговориться больной ногой. Если будет перед кем отговариваться.

Дома, наложив на ногу холодный компресс, она полночи проверяла тетрадки. Проверять полулежа на материнском диване было неудобно, болела нога и хотелось спать, но 10 «Б» было обещано, что сочинения она проверит до конца месяца, и она терпела.

Глава 2

I

Напряжение она почувствовала сразу, от двери. Даже воздух в классе казался гуще, и к обычным школьным запахам пыли, пота, мела, воска примешивался отчетливый кисловатый запах крови. Она положила сумку на стол, обвела класс медленным внимательным взглядом. Голохватов. Опять Голохватов.

Марго вздохнула, велела:

– Андрей, встань, пожалуйста.

– А стихи? – крикнули с задних парт.

Все три школьных года каждый урок литературы она начинала со стихов. Младшим читала что-нибудь яркое, забавное или трогательное – Хармса, Маршака, Багрицкого. Старшим – то, что нравилось ей самой, Заболоцкого и Мартынова, Ахматову и Боратынского. Эти минуты, когда она читала, а они смотрели на нее, словно голодные птенцы, полуоткрыв рты и вытянув шеи, были лучшим временем за весь школьный день. Иногда в эти три-четыре минуты ей даже казалось, что не такой уж она плохой учитель.

– Стихов не будет, пока я не пойму, что происходит. Что случилось с твоим лицом, Андрей?

– Ударился, – буркнул он, глядя в парту. Форменный пиджак его был расстегнут, и на белой в крапинку рубашке виднелись плохо застиранные темные пятна.

– Об чей кулак? – спросила Марго, понимая всю бесполезность подобных расспросов. Кто-то хихикнул, большинство угрюмо молчало.

– Все равно она узнает, – сказал с последней парты Игорь Калюжный. – Лучше уж рассказать. Расскажи, Голый.

Калюжный был загадкой, за два года классного руководства так Марго и не разгаданной. Он хорошо учился, не участвовал в классных проказах, говорил, только когда его вызывали, ни с кем особо не дружил, на переменах большей частью читал, но, если бы Марго спросили, кто у нее в классе лидер, она бы не сомневалась ни секунды – Калюжный. Он тоже это знал и иногда этим таинственным влиянием пользовался, всегда ради общей классной пользы, никогда – ради личной. Почему это было так и как это у него получалось, она не понимала, но уважала его и немного побаивалась.

– Игорь прав, я все равно узнаю, – подтвердила Марго, и Лена Яновская, первая классная отличница, выкрикнула истерически:

– Она забрала синюю тетрадку!

– Кто забрал? – чувствуя, как ледяная жесткая рука пережимает ее пополам, спросила Марго.

– Холер… Калерия Аркадьевна.

Цепкая рука внутри Марго сжалась так сильно, что стало трудно дышать.

Синюю тетрадку завели после зимних каникул. Началось с невинной переписки на скучном уроке, переписка оказалась смешной, Голохватов ее сохранил, вклеил мятый листок в общую тетрадь, написал на обложке «Книга жалобных предложений», показал Марго на классном часе. Посмеялись, и тетрадка пошла кочевать по классу, эдакий совместный дневник последнего года школьной жизни. Что они там писали дальше, Марго могла только представлять, хотя тетрадку, передаваемую под партой из рук в руки, замечала довольно часто, и один раз даже держала ее в руках, когда Оксана Баранович, вечно сонная классная красавица, уронила ее при передаче. Марго тетрадь подобрала, пролистнула, но читать не стала, заметив напряженную, тугую тишину в классе, только пошутила, что с таким взрывоопасным предметом надо обращаться осторожнее, не ронять. Что ж, дошутилась.

Калерию Аркадьевну Привалову, завуча по воспитательной работе, иначе как Холерией Аркадьевной или просто Холерой ученики не называли. Приземистая, тучная, сутулая, с неприятно высоким резким голосом, все перемены она сновала по школьным коридорам, и каждый, на ком останавливался немигающий взгляд ее желтоватых, выпуклых, совиных глаз, знал – быть беде. Небрежно повязанный галстук, оторванная пуговица, яркая лента в косе – любое лыко она пускала в строку. Она заставляла зубрить наизусть учебник, на уроках наказывала за малейшую провинность – за шепот, за смешок, за упавший пенал. При этом была своеобразно справедлива: любимых и нелюбимых учеников не имела, за одну и ту же провинность одинаково наказывала и последних двоечников, и первых отличников, каждый проступок судила отдельно, прежних проделок не припоминая. Не кричала, к ученикам обращалась только по фамилии, никогда их не оскорбляла и не унижала. Не помогало – ее не любили и боялись. Что сделает Привалова с синей тетрадкой, думать не хотелось.

– Как тетрадь попала к Калерии Аркадьевне? – после долгого молчания спросила Марго.

Класс зашумел, заговорили и закричали все разом, Марго постучала указкой по столу, дождалась тишины, велела:

– Рассказывать будет Голохватов. Слушаю тебя, Андрей.

– Нечего рассказывать. Я уронил, поднял, а она увидела, велела отдать.

– Мог не отдавать, – бросил с задней парты долговязый Просвирин по кличке Пробирка, лучший химик класса.

– Так она вцепилась как клещ. Что я, драться с ней буду? – огрызнулся Голохватов.

– Хорошо, хоть на это у тебя хватило ума, с Калерией Аркадьевной не драться, – сердито сказала Марго. – Кто разбил тебе лицо?

Голохватов молчал, поднялся тихий, молчаливый Витя Маркин, пробурчал виновато:

– Это я.

– За что? За то, что отдал тетрадь?

– Маргарита Алексеевна, – вдруг взмолился Витя. – Заберите у нее тетрадку, пожалуйста. Нельзя, чтоб она читала.

– Боюсь, что поздно, – сказала Марго. – У Калерии Аркадьевны сейчас окно, думаю, что она уже