Возвращение - Елена Александровна Катишонок

— Я, собственно, предвидела, что дорогие для меня письма могут пропасть, поэтому мы с сыном (кивок в сторону Алика) их выучили наизусть. У вас есть магнитофон?

— Я звукозаписями не занимаюсь. К тому же любую запись можно оспорить — ни вы ни я не сможем доказать, что это не художественный вымысел. Я надеялся, что вы располагаете документальным материалом. Очень жаль. Я хотел бы поговорить с вашей дочерью, вдруг письма у неё?

— Не думаю, — мать покачала головой. — Она наверняка выбросила. Будь они у меня, я помогла бы вам в работе — отец писал в окопе, там ошибки, запятые пропущены …

— Письма должны быть аутентичными. Материал принято публиковать в оригинальном виде. Таковы правила.

Шахтёр встал. Его цигарка привычно повисла на губе. Он поблагодарил за кофе, попрощался и направился к двери.

Она всё врёт, Ника не выбросила, она никогда бы… Почему он не сказал это вслух, не вышел с ним, ведь уже двинулся было, но оклик матери и дверной щелчок совпали, тот уже спускался по лестнице.

— Тоже мне, журналист. — Зажигалка полыхнула пламенем, мать закурила. — Ни за что не доверю ему папины письма!

Конечно, не доверишь — их у тебя нет.

Конверт — плотная, тонкая… Конверт — плотная, тонкая…

…На телефонный звонок никто не ответил. Едва он положил трубку, телефон затрещал. Громко, панически закричала Валюха: «Не просыпается!.. Всю бутылку вылакал, я вчера принесла…» Такое бывало: Жорка вошёл в глухой торчок, и чем он закинулся перед Валюхиной бутылкой, можно было только гадать. Мать устраивала его в одну и ту же камерную неприметную больничку, где он подолгу лежал под капельницей, с измученным и чужим грязно-гипсовым лицом, медленно оживая.

Так начался субботний день в том августе — проклятый день в проклятом августе. Капельница Жорке не понадобилась. Алик не мог смотреть на его мать, а ей было безразлично, смотрит кто-то на неё или нет. Валя принесла стакан с водой, так и оставшийся невостребованным. Жоркиного лица не было видно, словно человек отвернулся к стене и уснул, протянув руку к подушке — безвольную неживую руку с одинаковыми тёмными точками похожими на укусы насекомых.

Только рука запомнилась.

Жизнь, обречённая на успех — жизнь обречённая. Жизнь длиною в двадцать восемь лет.

Конверт — плотная, тонкая… Конверт — плотная, тонкая… Плотная, тонкая. Тонкая рука в тёмных точках. И худая рука матери, собирающая тонкие острые тёмно-жёлтые осколки.

Глоток. И снова: конверт — плотная, тонкая…

Для сестры Жорка не вернулся из Афгана — здесь не туманное многоточие, а жирная точка, скорбная пауза; в самый раз закурить. И не циклиться на провалах во времени, это не что-где-когда: пойми, сестрёнка, память уже подводит… Главное (маленький глоток — и хватит), нельзя застревать на одной теме, надо, как в интервью, быстро переключать с вопроса на вопрос, использовать паузы для прыжка к следующему, и важно ли, что перепрыгиваешь через годы? Спросить, ненавязчиво так: «Я говорил про свой бизнес?»

И рассказать.

От солидного слова «бизнес» приятно кружилась голова. Влад убеждал, что от него требуется только составлять списки самых дефицитных книг, а типография будет оформлена на другого человека. «С твоим нюхом на книги это серьёзные бабки. Всё на кооперативных началах. А что не на твоё имя, так скажи мне спасибо: там одни налоги весь навар съедят, оно тебе надо?»

По словам ушлого Влада, всё складывалось идеально: помещение снято, оборудование закуплено, люди хотели подработать. «Сбыт я беру на себя, всё законно. Твоё дело добывать товар и налом бабки получать».

Жоркины слова, что Влад кинет, Алик помнил, однако придраться вроде было не к чему. Влад привёл его в типографию — хорошо знакомое место, Алика не раз бывал здесь, работая в газете. Закупленное оборудование ничем не отличалось от прежнего, но в этом он ничего не понимал, а когда Влад показал стопки отпечатанных книг, от знакомого острого запаха закружилась голова, Алик узнал бы его под любым кайфом. «Астрология» — Гумилёв — «Исцели себя сам» — «История Отчизны» — гороскопы с разноцветными кругами на обложках — разные «Воспоминания», чьи-то «Записки», календари. На титульном листе мелкими буквами было напечатано непонятное слово: «Параллакс». Оказалось, название кооператива.

— А гороскопы зачем? — удивился Алик.

— Спрос, — объяснил Влад. — Буфетчица тётя Дуся не кинется читать мемуары, зато два гороскопа купит и спасибо скажет, а мужу детектив принесёт, чтобы меньше водки жрал. Рыночная экономика, что тут непонятного?

Непонятного было много, но Влад каждый месяц отслюнивал по несколько тысяч. От таких сумм перехватывало дыхание, невозможно было отделаться от ощущения, что «Параллакс» вместе с гороскопами печатает деньги. Марина больше не говорила о мальчике, но задавала вопросы, на которые муж не мог ответить. Ведомости, договоры, финансовая отчётность, дебит-кредит… Да не ломай голову, Влад это взял на себя.

— Так не бывает, — уверяла Марина.

Бывает — не бывает, иди знай. У него самого кошки на душе скребли, что-то здесь не вязалось. Он подписывал разграфлённые листы с цифрами, ничего в них не понимая. После водки делалось легче. Пил каждый день.

Два раза в неделю Влад ездил с ним от одной «торговой точки» к другой. «Точки» размещались в подвальчиках и старых киосках, где совсем недавно, при советской власти, продавали газеты, а теперь на откидывающихся прилавках лежали яркие джемпера, американские сигареты, кожаные кепки, книги, книги… Продавцы «точек» часто менялись. На вопросы Влад хмуро бросал: один слинял, не сдав кассу, другой обсчитался; в подробности не входил, а спрашивать Алик не решался.

Неожиданно умерла тёща, так и не примирившись с существованием Алика в жизни дочери. Лера — в каком она классе была, в шестом? — не отходила от Марины. Сам Алик жил в абстрактной реальности непонятного бизнеса, пьяный наполовину от обрушившегося на них денежного благополучия, наполовину от водки, помогавшей принять это благополучие. Запомнились похороны тёщи, неизвестные тётки — соседки, родственницы? — чей-то шёпот о «богатых поминках» — и жена, неподвижно сидевшая перед пустой тарелкой. Кто-то протянул ему стопку, предупредил: не чокаемся; кто-то выпил с ним, потом ещё.

…глоток. Ещё.

31

Бывшее бабушкино кресло, ставшее — а теперь бывшее — тёткиным. Остались книги да кофты с юбками, похожие друг на друга. Соседка с благодарностью избавила Нику от вороха одежды. Жуткие ботинки больше не выглядели ни жуткими, ни уродливыми. Выбросить не поднялась рука: поставила обе пары рядом с мусорником. Утром их уже не было. В тумбочке Ника нашла пачку писем без конвертов.