Кайрос - Дженни Эрпенбек
А нельзя ли сделать из увиденной ею во сне половинки дома декорацию для «Крыс» Гауптмана? Ханс сидит, глубоко забившись в кресло, курит, время от времени кашляет, Катарина сидит за столом, ничего не рисует, в январе и феврале 1990 года. Криста Вольф, писательница и коллега Ханса, вместе с некоторыми деятелями культуры опубликовала воззвание «За нашу страну!». «У нас еще остается шанс в равноправном соседстве с другими странами Европы создавать и совершенствовать социалистическую альтернативу Федеративной республике. Мы еще можем вспомнить об антифашистских и гуманистических идеалах, которыми изначально руководствовались». А почему ты не подписал? Потому что это бессмысленно, сказал Ханс. А круглый стол? Красивый предмет мебели. А новое правительство, которое будет выбрано в марте? Только для того, чтобы упразднить само себя. И вот сидит Ханс, сидит она, в январе и феврале 1990 года, а на полке лежит ее дневник, который она вела для него и передала ему при их последней встрече в прошлом году. Когда она вручила ему свои записи, от умиления на глазах у него выступили слезы, и он внимательно прочитал их от начала до конца: «На Рождество ты сделал мне сюрприз, поставил у меня в комнате и украсил чудесную елку, она теперь почти осыпалась, осела набок, а разноцветные шары и стеклянные шишки повисли косо, с одной стороны». Время, сохраненное отныне навсегда. И все-таки он, прочитав, вернул ей этот блокнот, как и все остальные подарки, которые она сделала ему за последние годы. У нее теперь скопилась целая полка вещей, которые она для него смастерила, эскизов, которые она для него выполнила, и маленьких сюрпризов, которые она ему купила. В супружеской квартире, само собой, хранить такое нельзя, а в хаосе, царящем у него в кабинете, все эти прекрасные предметы наверняка потеряются.
Иногда Катарина встречает его собственноручно испеченным пирогом, иногда она готовит для него или даже принимает его в черных колготках и в туфлях на высоких каблуках. И все-таки иногда у нее потом пропадает всякое желание продолжать эту игру, а он иногда и не пытается такую игру начать.
И тогда они просто сидят вместе.
Никогда больше, думает она, в их отношениях не будет непосредственности и естественности. А ведь при этом не так трудно было бы жить друг с другом, тогда они рано просыпались бы, видели бы черные ветви каштана на фоне утреннего, серого, неба, возились бы на кухне перед завтраком, обедом и ужином, вместе бы ели, в промежутках читали бы, рисовали и писали, а в сумерках, незадолго до наступления темноты, снова видели бы за окном силуэт дерева.
Но они просто сидят вот так, иногда подолгу, иногда всего по несколько минут.
Отсидев какое-то время, Ханс уходит, а она остается.
С чувством потерянности, одиночества и беспомощности начался для Катарины этот год, с чувством потерянности, одиночества и беспомощности он и продолжался. Январь, февраль. Новый год Ханс встречал со своей семьей, Роза – у родственников в Рудных горах, мама Катарины вместе с Ральфом на Рюгене, отца в Лейпциге пригласил к себе коллега, а Сибилла начисто забыла, что предложила Катарине отпраздновать Новый год с ней и с ее новым возлюбленным Рико. Только когда Катарина позвонила ей из пустой квартиры родителей и спросила, в котором часу к ним приехать, Сибилла вспомнила, о чем они условились. Но ты же можешь пойти с нами. Нет, не стоит. По пути домой она столкнулась в трамвае с Рут, та ехала к подруге и просто взяла ее с собой. Как приемный ребенок, сидела Катарина за чужим столом, не зная, плакать ей или смеяться над прибором, поставленным перед нею великодушными хозяевами. В полночь они смотрели с крыши салют у Бранденбургских ворот. Орудийные залпы и взрывы хлопушек напоминали конский топот, может быть, это Дикая Охота пролетела над упраздняемой границей? Никогда еще Катарина не начинала год с таким чувством неуверенности. А будет ли она через год по-прежнему с Хансом? Будет ли еще ее страна через год ее страной?
Ярко-синюю банку с чистящим средством «Пулакс» она поставила на верхнюю полку кухонного буфета и теперь показывает Хансу. Рядом положила пачку прессованных опилок для розжига печи, коробок спичек и коробку кнопок, потом пачку детского питания «Для грудных детей» и пачку стирального порошка «Шпее». Ниже на полке расположились кусок мыла, тюбик зубной пасты, пачка сухого молока, пачка чая, коробочка эмской соли от насморка и боли в горле. Кнопками приколот к стене коричневый бумажный пакет с бледной надписью: «Хорошая покупка доставляет удовольствие!», – а рядом – пакетик разрыхлителя теста «Гордость хозяйки» и подставка под бокал из кафе «Экке-Шёнхаузер» с надписью «Приятного времяпрепровождения желает Вам Ваша торговая организация (отделение Пренцлауер-Берг)!». Эту инсталляцию она называет выставкой «Прощай, ГДР!». Вообще-то какое-то извращение, говорит она Хансу, хоронить что-то, выставляя это «что-то» на всеобщее обозрение. Только за кофе она замечает, что Ханс подавлен. На радио планируются «структурные изменения», как это сейчас принято называть, но Ханс не хочет об этом говорить. Он смотрит на нее с серьезным видом, и она в свою очередь серьезно смотрит на него. Неужели наша любовь исчерпала себя? Почему она не может быть серьезной и печальной? Недавно он объявил: когда я пребываю в состоянии стресса, мне требуется нежность, которая от тебя исходит, – и она, позабавленная, покачала головой, и его обидело даже это. А ведь она хотела сказать только, что имеет право на собственную жизнь и собственную волю. Неужели наша любовь исчерпала себя? Она видит его измученное лицо в этом январе, в этом феврале, но не может ему помочь. Иногда он теперь судорожным жестом откидывает волосы со лба не в ту сторону, сам того не замечая. В овощном магазине он полчаса ищет замороженную капусту грюнколь, ты же видишь, ее нет. Но ему сию минуту нужен именно замороженный грюнколь. Трижды
