Шестая река - Наталья Веселова
Многорукое, колючее и потное чудище бросилось на меня, оттаскивая, изрыгая смертоубийственную, невозможную брань, больно толкая под ребра и в позвоночник, – я вырывалась и голосила уже без слов… Боковым зрением я видела, как Игната волокли вон из дома, ударяя в сутулую спину, не давая накинуть теплое… Сцена, наверно, со стороны выглядела безобразно, как и суть всего происходившего. На секунду я отбилась от жестких рук, схватила с крючка тощий ватник, кинулась вслед уводимому, чтобы согреть хоть последние его минуты, чтобы он окончательно понял, что я не с ними, не с ними, а с… Меня остановил железный взгляд Руфы:
– С ним собралась? Ну-ну… Попроси – ребята и тебя шлепнут. Давно пора.
– Ты же верующая… Как ты можешь… Это ведь убийство… – мертвея, шепнула я.
– Это казнь предателя, – отрезала она.
С заднего двора, где давно уж сияет теплая, ровная, как гигантским циркулем очерченная проталина, раздался сухой выстрел – будто лошадь протянули вожжой по спине – не громче. Все стихло. В дом они не вернулись, только один хрипло гаркнул в окно:
– Если кто эту падаль похоронит, рядом закопаю. Мое слово крепкое. Пусть его лисицы жрут.
Лисицы Игната на тронули. Дружная пара огромных черных воронов заняла было на мокрой соседней березе выжидательный пост, но так и не слетела на добычу, неведомо чем остановленная. Наутро, когда весть о расстреле партизанами любимого всеми «святого чудотворца» донеслась до притихшего Лехно, оттуда пришел немецкий грузовик и забрал окоченевшее тело в рваной белой рубахе, на которой алело единственное алое пятно с мохнатой темной сердцевиной, будто мак расцвел. Другой грузовик прошел мимо моего дома в полдень: он вез к лесу карательный отряд СС. Многие слышали ночью далекие автоматные очереди…
Я тоже стояла поодаль, среди могил, когда Игната хоронили, – победители и побежденные, сегодняшние и завтрашние – вместе. Гуськом выходили с кладбища, где ярким цветным мазком был только нарядный, почти веселый, желтый деревянный крест над укрытым темными хвойными ветвями невысоким холмиком. Селяне, как водится, перебрасывались на ходу унылыми пустыми фразами, но вдруг короткий разговор двух ничем не примечательных низкорослых мужичков, уже натянувших лысые треухи, отчетливо донесся до меня:
– Как думаешь, кто он был?
– Кто-кто – ангел небесный, кому еще быть?
– А точно не Христос?
– Да не-е… Зачем Ему за нас, дураков, сызнова распинаться? Он другой раз придет, чтоб человекам другую историю дать. Настоящую, стало быть… Помнишь, Игнат учил?
А я опять заколачиваю дневник в стену. Потому что не знаю, что еще можно написать в нем после всего этого.
7/IV-1943 г.
Я буду писать. Буду писать теперь много и часто. Теперь, когда нет Игната, – почему только теперь?! – я, наконец, решилась пойти в церковь к отцу Льву, снова исповедоваться и первый раз в жизни причаститься… Нет, не первый. Сейчас я вспомнила, как в детстве бабушка за ручку водила нас с Зиной, послушных шестилеток с синими бантами на макушке, на Первую Роту, в Измайловский собор с куполами в тон нашим бантам, где надо мной нагибался сверкающий золотом ласковый бородач и позволял осторожно снять губами с красивой ложки на длинной ручке Нечто непривычно горьковато-сладкое. После этого нам давали маленькую чашечку с чаем и крошечным сухариком, а бабушка одобрительно кивала, глядя, как мы запиваем, смаргивала неожиданные слезы и горделиво сообщала окружающим: «Как хорошо наши младеницы причастились сегодня!».
Не хочу лгать: я сделала это отчасти потому, что Игната больше нет, и чудеса – или то, что мы все ими считали, – так страшно закончились (прелая коричневатая трава на широкой проталине, белое с толикой алого пятно посередине, запрокинутое спокойное лицо – нет, не могу), а сердце уже привыкло к ним и просило все новых и новых. Я смутно чувствовала, что Игнат брал их где-то здесь, – так и оказалось: сегодня я попала на праздник Благовещенья, о чем и не думала, когда ехала с работы в попутной телеге с опрятным мужичком, который, тщательно смазав постным маслом стриженные в кружок волосы и пегую бороду, собрался на праздничную исповедь именно к лехновскому священнику. Собственно, поэтому я и оказалась в церкви: доставили прямо к беленным свежей известью воротам и сказали: «Тпру!». «Может быть, он подпольщик и под видом исповеди передаст или получит какие-нибудь важные сведения?» – думалось мне по дороге, и я с любопытством косилась на попутчика, ни к какому определённому выводу, разумеется, не придя. Зато он рассказал мне дорóгой, в чем смысл сегодняшнего праздника, – и меня толкнуло в сердце: чудеса никуда не делись! Всего два года назад я бы снисходительно улыбнулась на его трогательную темноту: всякому ведь понятно, что не может ребенок зародиться у девушки, да еще без участия мужчины! И насколько мне это было само собой понятно еще весной сорок первого, настолько же сегодня ясно и другое: чудеса есть. Я видела их сама. До последних минут своей жизни их творил человек, просто живший у меня за стенкой. А значит, – все действительно так и было: сидела в небогатом доме Дева, читала пророчество о Себе Самой, и вдруг увидела – и не испугалась! – вдохновенного Архангела, который сказал Ей: радуйся, Благодатная… А после этого – не в мифах Древней Греции, а наяву, под далеким палестинским солнцем, достаточно скоро произошло и все остальное – именно то, о чем написано в трепаной книге с оранжевыми от времени страницами, что осталась после Игната на его половине, под бедным иконостасом из трех облупившихся икон.
Очередь на исповедь была так многочисленна, что отец Лев мог уделить каждому не более трех минут, поэтому поговорить с ним обо всем, что проросло в душе, не оказалось никакой возможности, да и службу я практически не поняла: чтение старательных желторотых юнцов (а ведь они же все – пионеры! – стукнуло меня) в серебристо-голубых балахончиках и народный распев местного хора, состоящего сплошь из крепких сухих старушек, – все звучало непонятным, но неожиданно родным потоком еще не разгаданной умом, но знакомой древнему «праразуму» речи. Но вот молитва как бы «спустилась» на верующих: все вокруг меня стали то
