В главной роли Адель Астер - Элиза Найт

себя осмотрительно, чтобы не потерять драгоценное дитя. Если смотреть на вещи здраво и принимать в расчет состояние здоровья Чарли, вряд ли у нас будет еще шанс.

Но сколько бы мы ни играли в карты и в триктрак, сколько бы я ни отказывалась танцевать, уйти от неизбежного, как и от войны с Германией, оказалось невозможно.

Я потеряла ребенка – ровно через год после смерти герцога, шестого мая. Чарли провел годовщину в пьяном угаре, а я, свернувшись в клубочек, мучилась от невыносимой боли.

Никогда еще не было столько крови. Никогда не было столько боли.

– Это даже хуже преждевременных родов, – рыдала я: Чарли честно пытался хоть чем-то помочь. Зрелище было столь душераздирающее, что я выгнала его за дверь. Хотелось позвать маму. Она была мне очень нужна. Но она уехала с Фредди и Филлис.

Когда дни и недели страданий спеклись в кровоточащий месяц, внезапно раздался телефонный звонок от Деборы Митфорд.

– Я знаю, что это несколько странно с моей стороны, – зачастила она, будто боясь, что я повешу трубку, – но я слышала о вашем… состоянии, и… в общем, настоящие леди не обсуждают таких вещей, но поскольку мы почти родня, я решила, что можно.

– Кажется, меня никто еще никогда не называл «настоящей леди». – Я попыталась разбавить серьезность ее сбивчивых слов толикой юмора.

С другого конца раздался нервический смешок.

– Ну, в таком случае вот оно как. Моя сестра Нэнси… ну, в общем, доктор сделал ей кюретаж после… после деликатного состояния… чтобы… гм… ну, чтобы…

– Выскабливание? – уточнила я.

– Да, на самом деле именно это я и хотела сказать.

– Спасибо, Дебо, – откликнулась я, искренне благодарная милой девушке за то, что она догадалась мне позвонить.

В тот же день я связалась по телефону с лондонским врачом, а потом – по ощущениям, в панталоны пришлось засунуть сотню льняных лоскутов – доехала из Ирландии до нашего дома на Карлтон-Гарденз.

Чарли нервно мерил ногами приемную, а мне в это время воткнули в вену иголку, и я погрузилась в долгожданное забытье. Очнулась я освеженной – и ощутила ожидаемую пустоту внизу живота. Надежды излечить Чарли, даровать ему цель, ради которой стоит о себе заботиться, – привести в этот мир ребенка, которого мы будем любить и лелеять, – рассыпались в прах. Врач сообщил, что я вряд ли смогу снова забеременеть. Хуже того, беременность может нанести сильный, а то и непоправимый вред моему здоровью.

Это даже кстати, если учесть, что мой некогда брызжущий жизнелюбием муж сник окончательно, а страна стоит на пороге войны.

– Больше со мной этого не будет никогда, – сказала я, ни к кому не обращаясь; истина, высказанная вслух, оказалась мучительнее, чем когда я услышала ее из уст врача.

По дороге обратно на Карлтон-Гарденз я спросила у Чарли, может ли он приобрести французские приспособления, чтобы полностью исключить новое зачатие. Он в первый момент удивился, но когда я рассказала ему подробности, то согласился пользоваться контрацептивами.

– Я не хочу тебя потерять. – Он нашарил мою руку, пожал – и этот неприметный жест сообщил мне, что он на моей стороне.

– Я тоже не хочу тебя потерять. – Я крепко сжала его ладонь, вцепилась в него. – И не переживу потери еще одного ребенка. Четырех мне хватит на всю жизнь.

– Мне очень жаль, Делли. – Обычно стоический фасад его лица обрушился.

– Ты ни в чем не виноват. – Я склонила голову, скрывая сквозившую в глазах правду: на сей раз я не сомневалась в том, что виновата сама. Не нужно было танцевать с Фредди.

– Может, и виноват. Я в последнее время… – Чарли осекся.

– Нет. Виновата я. Зря я пошла танцевать.

Чарли бросил на меня ошеломленный взгляд.

– Господи, Делли, ты правда так думаешь? Все из-за того, что ты танцевала? – Он покачал головой. – Твое тело создано для движения. Просто ты переживала за меня, и это отравило тебя изнутри.

Я придвинулась к нему ближе, опустила голову ему на плечо, и мы оба тихо заплакали: ни он, ни я не могли понять, почему наших детей забрали из этого мира, не дав им возможности в нем пожить.

Мы решили, что проведем лето в Лондоне – насладимся празднествами, клубами, нашей новообретенной близостью. Новым пактом: в нашей семье нас будет только двое.

Начало сентября 1939 года

– Как я рада, что ты согласилась со мной пообедать. – Я перекинула сумочку и противогаз через спинку стула, как и давняя моя подруга, и только потом заключила Вайолет в объятия. Мы теперь чаще бывали в Лондоне, и я твердо решила, что нам нужно встретиться.

– А я уж как тебе признательна за приглашение! – Вайолет выглядела прекрасно, как всегда, на щеках играл естественный румянец, который мне теперь удавалось приобретать только с помощью румян.

– Как неудобно повсюду таскать с собой эти противогазы, – сказала я, усаживаясь за стол.

– Ну, хоть для них стали шить модные сумки, – заметила Вайолет, скептически улыбнувшись.

Я рассмеялась.

– Да уж.

Сперва мы болтали о пустяках, обсуждали театр и клубы, потом разговор вернулся к предстоящей войне. Руки Гитлера пока не дотянулись до нашей родной страны, единственной приметой перемен стала ночная светомаскировка, оставлявшая нас незрячими.

– А ты веришь в то, что говорят про судьбу евреев в Германии и других завоеванных странах? – От тревоги губы Вайолет сжались в прямую линию.

На другой стороне Ла-Манша Гитлер обстреливал Данциг, провоцируя Польшу, выискивая предлоги для вторжения. Нацистские пропагандистские газеты занимались тем единственным, что умели, – возбуждали ненависть к полякам. Как и к евреям. Гитлер, похоже, придерживался проверенной стратегии – подорвать защиту противника шквалом ненависти, а потом уже посылать на него армию.

Я кивнула.

– Да. И такое происходит не впервые. Не знаю, откуда это глубинное недоверие к евреям. – Я никогда не рассказывала Вайолет о происхождении своего отца, но сейчас выпал подходящий случай. – У меня отец был евреем, и в конце девятнадцатого века они сильно пострадали в Австрии от антисемитов: их вынудили креститься, чтобы стать полноправными членами общества и получить все гражданские права.

– Какой позор! Я этого не знала.

Я печально покачала головой.

– Мне кажется, большинство людей не понимает, что почва для гонений была всегда; Гитлеру всего лишь понадобилось построить сверху нужную конструкцию. Это звучит дико, но братья моего отца во время Великой войны сражались в австрийской армии, то есть на стороне Германии, – видимо, хотели доказать свою лояльность. Отец приехал в Америку задолго до этого. Но действия его братьев поставили под удар всю семью.

– Как так? – Вайолет от волнения заправила волосы за ухо.

– Был случай – сразу после того, как немцы потопили «Лузитанию»: мы с Фредди возвращались в Штаты из Канады, ехали давать очередной спектакль. Нас задержали в поезде,