Кайрос - Дженни Эрпенбек

и жаждут верить, что эта молодежь продолжит дело их жизни, когда их уже не будет на свете. И тем не менее это они сами организовали все, что кажется им столь трогательным: стихийное размахивание флагами и стихийное скандирование речовок, стихийное пение и синие рубашки. Они отражаются в поколении, внутри которого – пустота. Неужели ни у кого здесь больше нет собственного мнения? И как с этими людьми коренным образом изменить общество? Теперь можно снова праздновать одиннадцатое число, вчера Ханс, чтобы отметить их воссоединение, снял номер в Интеротеле «Потсдам». Сколько прошло времени с тех пор, как они провели ночь вместе? Сто лет?

II/18

«Ближе к вечеру мы лежали под высокими соснами, устремив взор ввысь, совершенно осознавая собственное убожество и понимая, что мы, в отличие от этих деревьев, не столь высоки, чтобы касаться небес, и не столь глубоки, чтобы корнями уходить в землю. Мы скромненько располагаемся посередине». Так значится в блокнотике, куда с начала июня Катарина записывает то, что можно назвать счастьем. Счастьем, а иногда и всего-то голодным пайком, скудной нормой веселья, которая, пожалуй, требуется им, чтобы дожить до хоть какого-то будущего. В конце года она хочет подарить Хансу свои заметки. Ведь он возобновил работу над рукописью романа, а вот вести календарные заметки ему все еще не под силу.

Уже во второй раз она теперь селится в своем крестьянском съемном жилище, в трех километрах от Аренсхопа. «Все это неправильно, лживо и унизительно», пишет она во втором блокноте, который не покажет Хансу. Пишет о том, как стыдно ей лгать его жене, и о том, что на следующий год отказывается проводить каникулы таким образом. «Что будет на следующий год?» – пишет она. И напротив, в блокнотике, предназначенном для Ханса, она перечисляет новые слова своего «опечаточного» языка: «дурзья», «бепсомощный», «шинтероп». На западные деньги, которые подарила ей кёльнская бабушка, она в «Интершопе» перед отъездом на Балтийское море купила себе желтые серьги. Но как вновь сделать настоящее обитаемым и утвердиться в нем надолго, как вообще превратить настоящее в настоящее, об этом она ему не пишет и ничего об этом не знает. – Ну, госпожа королева, как же меня зовут? – Может быть, Кунц? – Нет. – А может быть, Гейнц? – Нет. – Так, пожалуй, ты Румпельштильцхен! – Это тебе сам черт подсказал, сам черт подсказал! – завопил человечек и так сильно топнул в гневе правой ногой, что провалился в землю по самый пояс. А потом схватил в ярости обеими руками левую ногу и сам разорвал себя пополам[51].

Ханс лежит рядом с Катариной на траве под дубами и соснами и наизусть пересказывает ей жестокий финал сказки о Румпельштильцхене. Они смеются, одновременно жалея бедного человечка, которому за волшебную помощь был обещан первенец молодой королевы и который не получает дитя, потому что королева разгадала тайну его имени. Ничего Румпельштильцхен не жаждал так страстно, как обрести что-нибудь живое. Что-нибудь живое, думает Ханс и смотрит ввысь, в голубые небеса, а рядом с ним лежит женщина, с которой он хотел родить ребенка. Что-нибудь живое, думает Катарина и смотрит ввысь, в голубые небеса, а рядом с ней лежит мужчина, с которым она хотела родить ребенка. Только что они смеялись, но вот лежат и не знают, что сказать.

Ничем не омраченной, но, к сожалению, слишком короткой выдалась сегодня наша встреча. «Наступлением танков» назвал ты марш-бросок тракторов на наш маленький лес, а «фронтом» – ту колонну, что с любопытством продвинулась до первых тоненьких деревец нашего убежища. Закрой, о Зевс, ты наготу свою[52], сказала я. А ты откликнулся: Усердные крестьяне! Фиксирует она на бумаге свою жизнь с Хансом, быть может, только потому, что у этой жизни снова и снова оказывается двойное дно? То есть получается, что жизнь эта, в сущности, и не жизнь, ведь она лишена спонтанности и непосредственности? В музеях, думает она, тоже выставляют только то, что не находит прибежища в реальности. Разрушить, сказала вчера хозяйка ее комнаты, старый фахверковый дом напротив надо бы просто разрушить экскаватором. Тут она, Катарина, чуть было не расплакалась. Из-за опустевшего, запущенного дома, казалось бы, ей-то какое дело? Последние мысли Катарина записывает только в свой собственный блокнот.

Он и вправду говорил тогда о «наступлении танков» и о «фронте», вспомнилось ему, когда он ехал на велосипеде обратно в Аренсхоп. Как упрямо эти слова вгрызаются в память, если заучить их в детстве, думает Ханс, сидя теперь в своем каникулярном съемном жилище за обеденным столом, который после ужина превращается в письменный. На венгерско-австрийскую границу танки третьего дня не отправили; слава богу, несколько раз повторила Ингрид, пока шли новости, слава богу. «Командующий танковыми войсками Ханс», – нацарапал тогда маленький мальчик на стене дома в Позене. В ту пору детство было еще благим и ничем не омраченным, по-немецки, «хайль». Хайль. Там, на углу, где в игре против него сражался его лучший друг. «В дозор мы стремительно скачем,/ Пусть ждет нас смертельный бой,/ Но мы не можем иначе,/ Он нам заповедан судьбой»[53]. Играя в войну, сыграть смерть. Героическую смерть. Быть полководцем вторгающегося в чужую страну войска и в этом качестве погибнуть. Несказанное наслаждение – принести себя в жертву ради правого дела. Потом, в конце войны, когда гибель можно уже было рассмотреть вблизи, внезапно все оказалось совсем иным. Майская ночь 1944 года, когда его вдруг разбудили взрывы бомб. И как мать хватает его за руку и тащит вниз по лестницам, а он едва за ней поспевает. Неужели любой погреб обычного дома превращался при необходимости в бомбоубежище? В тусклом свете подземного мира он сидел тогда в пижаме на ящике из-под фруктов и снова увидел свою детскую лошадку-качалку, отодвинутую куда-то в сторону, во тьму, свою собственную игрушку, из которой он уже вырос. «В дозор мы стремительно скачем,/ Пусть ждет нас смертельный бой». От наслаждения к тому времени остался только страх. А сейчас? А сейчас начнутся «Актуальные темы», говорит Ингрид и подвигается влево, чтобы освободить ему место. Прошло семь недель с тех пор, как танки давили людей на площади Тяньаньмэнь. Немецкие танки двинулись на Восток пятьдесят лет тому назад. Советские танки пять лет спустя – в обратном направлении, в Германию, по фруктовым садам Бранденбурга, во время цветения вишен, чтобы освободить врагов от самих себя. В Венгрию танки вошли тридцать лет тому назад, Лукача тогда чуть было не повесили фашисты, а в Прагу – двадцать лет тому назад. Это все одна и та же битва или все время разные?