Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи
Корреспондент спросил:
– Тама, хочешь что-то сказать твоим похитителям?
Держа в поле зрения контур отца, я сказал:
– Мы счастливы как никогда.
Я хотел, чтобы отец понял, как Роб и Марни меня любят, как они обожают меня, но, когда снова глянул в его сторону, он уже летел к вишневому саду.
Как только корреспондент закончил, я последовал за отцом – впервые решился лететь туда с тех пор, как повернулся спиной к сестре. Я нашел его сидящим на ее клетке. Он излагал сестре наши вековые устои, а она слушала, повесив голову.
– Никогда я не знал такого позора, – говорил он. – Мое дитя превратилось в подсадную птицу и зазывает в ловушку свою родню. Тех, кто одной с ней крови. О какой стыд. О безграничное горе. – Он перепорхнул на землю и уставил на сестру левый глаз. – Я должен вырвать на себе все перья одно за другим? – спросил он.
– Нет, отец, – пробормотала сестра.
– Я должен клевать себя в грудь до крови?
– Нет, отец.
– Как же мне тогда заглушить боль от предательства собственного ребенка?
Сестра взяла что-то со своего блюдца и просунула сквозь решетку.
– Беконом?
Я знал, что отец смотрит на меня правым глазом, но он продолжал говорить только с сестрой, будто я – невидимка.
– Ты не дочь мне, – сказал он. – Ты даже не воспоминание. Мои новые дети лучше; это преданные дети. Ты даже не призрак.
– Но ты разговариваешь со мною, – сказала сестра.
– Молчи! Ты ничто. – Он прошелся туда-сюда, распушив грудь. Перья торчали над его красными глазами, и под глазами тоже. – Прекрати зазывать сорок в этот сад. Прекрати заманивать их в ловушку. Мы потеряли слишком многих.
Сестра склевала кусочек цукини.
– Ну? Нечего сказать в свое оправдание?
– Молчу. Я ничто.
– Ничто, – повторил отец.
Тут сестра заметила меня.
– А ты не торопился, – сказала она. – Бекону?
– Не смей говорить с другим ничто! – воскликнул отец.
– По правде, – сказала сестра, – это он во всем виноват.
– Ты не знаешь, что бывает с птицами в ловушках? – спросил отец, но не стал ждать ответа. – Их вынимают оттуда и убивают. Сворачивают шеи, щелк – и на свалку. Или в еду. Из них готовят еду и дочиста обсасывают косточки.
– Россказни, отец, россказни, – сказала сестра.
– Вижу-вижу. Дочь знает лучше отца. Хотя ты больше не моя дочь. Тогда скажи мне, что бывает с птицами в ловушках?
– Они становятся домашними. Живут в роскоши среди рабов и обожания. Как он, – сестра склонила голову в мою сторону.
– Или их гуманно освобождают, – сказал я. – Отвозят в буш и выпускают.
– Ага, заговорил, – сказала сестра.
– И я никогда не видел, чтобы сорок готовили и ели, – сказал я.
– Что за докучливый шум? – спросил отец.
– Это твой сын, – сказал я.
– Это мой брат, – сказала сестра.
– Он далеко, так далеко, – сказал отец. – Я почти его не слышу.
– Я прямо перед тобой, – сказал я.
– Прямо перед тобой, – повторила сестра.
– Нет, – сказал отец, – это просто камень катится вниз с холма. Крохотный предательский камешек гремит и катится вниз. Я не разговариваю с камнями.
– Я – камень? – спросила сестра.
– Ты – ничто. Ты предала свою кровь. Ты даже не воспоминание, даже не призрак.
– Даже не камень?
Отец собрался ответить, но его глаз зацепился за что-то – за что-то на Уайлденесс-роуд. Он припал к земле, втянул голову в тело, растопырил перья, и я понял: он боится.
– Что там такое? – спросила сестра. – Что, что, что?
Машина Роба. Отец издал тихую, глухую трель:
– О моя любовь, моя любовь, моя любовь…
Машина Роба, черная, как жук, и Роб за рулем. У меня возникло нехорошее чувство.
– Вот машина, которая ее убила, – сказал отец. – Я скрывал это от вас, но вот она. И вот этот человек.
– Убила кого? Убила кого? – спросила сестра.
Мы увидели, как автомобиль проехал до конца ряда деревьев и свернул на гравий.
– Он нацелился на нее. Увидел ее, и вильнул в сторону, чтобы сбить ее, и сбил ее. Вашу мать.
– Нет-нет-нет, – сказал я. – Это Роб.
– Он нацелился на нее? – сказала сестра.
– Это та самая машина. Тот самый человек.
– Наверное, это случайность, – сказал я.
– Скажи предательскому камню, что это не случайность, – велел отец.
– Это не случайность, – сказала сестра. Она смотрела на кусочек бекона, который пропихнула сквозь решетку для отца. – Если ты не будешь есть, можно я его заберу?
Отец не обратил на нее внимания.
Мы слушали, как звук двигателя делается все тише, тише и замолкает.
– Вы не можете им доверять, – сказал отец потом. – Может, они приносят вам вкусную еду. Может, вы думаете, что они ваши рабы. Может, вы думаете, что они вас любят. Но они нападут на вас. Придет день, и они нацелятся на вас.
Сестра разглядывала свое пустое грязное блюдце, чтобы не встречаться с отцом взглядом.
– На сегодня я закончил взывать и соблазнять, – сказал отец. – Считайте это первым и последним предупреждением.
Когда он улетел, сестра спросила:
– Это неправда, да?
– Что неправда?
– Про то, что они сворачивают шеи. Про щелк. Про мусорную яму.
– Не знаю.
– Про приготовление еды и обсосанные косточки.
– Вряд ли так бывает. Никогда такого не видел.
– Значит, просто россказни, – сказала сестра.
За нами кто-то курлыкнул.
– Только не ты опять! – сказала сестра.
– Жир? – сказал голубь. – Жир?
Прежде чем я успел что-то сказать, он заскочил в ловушку, но дверца осталась открытой. Он спокойно склевал всю приманку и выпорхнул наружу.
– Как он это сделал? – спросил я.
– Он слишком легкий, чтобы дверь сработала, – сказала сестра и крикнула вслед голубю: – Правильно! Набивай себе брюхо.
– Думаешь, про Роба правда? – сказал я.
– Про кого?
– Про машину, которая убила нашу мать.
– Может быть, может быть. Отец это видел.
– Думаю, это была случайность.
– Раз ты так говоришь.
– Я говорю. Я так говорю. – Прямо рядом со мной была открытая ловушка. На короткий миг я подумал: можно просто зайти в нее. Несколько шагов, и дверца захлопнется. А потом… что? Гуманное освобождение?
– Я прослежу, – сказал я. – В следующий раз, когда кого-то поймаешь, зови меня, дай мне знать. Я выясню, что случается с пойманными птицами.
– Хорошо, – сказала сестра. – Но я их не ловлю, они сами ловятся.
В ту ночь, когда погасли последние огни, явился призрак моей матери. Она устроилась рядом со мной
