Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак

Так как Поля преднамеренно ей не сообщала, дескать, я же сказала: меня выходить встречать не надо и всё тут. Но Анна всё равно идёт ей навстречу и, бывает, угадает, а бывает, и нет, только зря пойдёт. Прошагает большое расстояние, мать так и не встретив. Возвратится домой, а та уже там, уставшая, обозлённая. Обрушится на дочку со всей злостью и раздражением, ругает на чём свет стоит: «А де ходишь? Де ты волочишься? Я ж сказала тобе: не иди, а она всё равно пошла… Ох-ох…» И так получалось чаще всего. Впоследствии, когда Анна рассказывала об этом, молодёжь — её племянники — приходила в недоумение: «Если мать тебе сказала не идти ей помогать, то зачем ты всё равно идёшь? — искренне не понимали они. — Зная, что за это тебя отругают. Неужели тебе нравится, когда ругают? Не шла б её встречать и всё». И Анна объясняла, она говорила так: «Ну я же знаю её натуру, её характер. Она нагрузит на эти санки столько, что сама еле потащит. И потом по пути выбьется из сил, и получится, что и сбросить часть груза жалко, и везти нет никакой возможности дальше. А я же её жалею. Я не могу спокойно сидеть дома, зная, что в это время она где-то там надрывается, тащит эти сани из последних сил, — и добавляла: — Нет, если угадаю и выйду прямо ей навстречу, то как бы и не ругается уже, и хорошо. Ведь и помогу, всё ж ей легче тогда. Злится и ругается, только когда пойду не по той дороге. А сказать, по какой она будет возвращаться, из-за своего упрямого характера никогда не скажет». Вот и получалось всегда как в той сказке: «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что».

37

Приходилось мужскую работу по дому не только матери выполнять, но и Анне. Например, и те же дрова рубить-колоть. И пилить с матерью двуручной пилой. Этих дров, которые время от времени привозила Поля на санях вручную, конечно же, не хватило бы на всю зиму. Иногда племянник Захар грузовиком привозил тётке и настоящих дров, сбрасывал во дворе толстые хлысты берёзы, ольхи, осины. С такими было управляться труднее, их даже на козлы не втащишь, и приходилось пилить на земле. Иногда это были уже отчасти пиленые — толстые метровые поленья. С этими уже управляться было легче: их клали на козлы, перепиливали на несколько частей и затем раскалывали топором. Иногда дрова привозил племянник Февронии Шинеловской по прозвищу Дуброва, он тоже был шофёром. Конечно же, всё это не задаром, за дрова, естественно, платили. Летом, чтобы вытопить печь и приготовить еду, ходили в близлежащие хвойки и собирали там опавшие ветки, сучья, это всё называлось «ломачье».

Навык владения топором Анне пригодился, когда однажды пришлось заготавливать лозу. Это называлось «ходить на шарварок» (с польского). Было вроде какой-то повинности от властей. Эта лоза впоследствии шла на изготовление плетёных кресел. И жители ходили рубить её, потому что от каждого требовалось выполнение определённой нормы выработки. Анне приходилось рубить огромным топором, которым они дома дрова кололи. А супруг Февронии Шинеловской, Макар, рядом рубил маленьким аккуратным топориком, величиной с деревянную ложку. И ему так легко было, делал он это совсем не напрягаясь, играючи. И Анна очень завидовала ему тогда. Где уж было ей угнаться за этим Макаром: она и женщина, и здоровьем особым не отличалась, и топор больших размеров, вовсе не предназначенный для рубки лозы, да к тому же, может, ещё и не очень острый. Кто его там наточит как следует, если мужчины в доме нет.

Как мы уже говорили, Макар строго относился к своей супруге Февронии, и она очень боялась его сурового характера. Как-то было раз летом он уехал с утра в Лунинец по каким-то делам. А то лето выдалось очень грозовым: грозы случались едва ли не ежедневно. С утра обычно светит солнце. После обеда выходит тёмная, как ночь, туча. Движется где-то с юга, со стороны Припяти, медленно погромыхивая. И вскоре начиналась гроза. Но не просто гроза, а нечто похожее на светопреставление: гром такой, что, кажется, ни на минуту не прекращается. Вот один раскат ещё не успел отгреметь, а уже слышен новый удар, да такой силы, с этаким характерным треском, что, кажется, небо раскололось на куски. И вот в тот раз начиналась гроза, а Макара дома нет — ещё из города не вернулся. Феврония же очень боится грозы: как одной дома оставаться в такую пору? И она тогда бежит к своим дальним соседям — Скарабеевым. Они с Анной идут в клуню, чтобы там переждать грозу. Поля почему-то медлит, пришлось задержаться в хате. Всем вместе, конечно, веселей будет, не так страшно. И всё бы ничего, но у Февронии душа не на месте: «А если, — думается ей, — в это время каким-то образом вернётся Макар из города и увидит, что меня дома нет? Это будет беда! Мало ли что он тогда подумает. Решит, например, что я, пользуясь его отсутствием, ушла где-то «на сторону», приревнует…» И от этих мыслей Феврония вся как на иголках; не знает, то ли здесь грозу переждать, то ли всё же лучше вернуться домой, пока не поздно. И грозы страшно, но ещё больше боится Макара: если тот вдруг, не ровен час, вернётся, хватится её отсутствия, то, приревновав, может так избить. Как говорили в Кожан-Городке, «забье на чорну землю». То есть походишь потом с синяками вся чёрная, как земля. И вот в таком состоянии, когда Феврония одной ногой уже порывается бежать домой, вдруг мать Поля решила наконец из хаты тоже к ним податься в клуню, и, открывая дверь, что-то заговорила. И Феврония аж подпрыгнула от испуга: «Что? Это Макар?!» Аж сердце ушло в пятки, так она боялась своего мужа.

Когда жили в Агарихиной хате, матери с Анной большой огород постоянно приходилось удобрять навозом. Навоза хватало, так как всегда держали скот. Возле сарая его всегда лежала огромная куча, оставалось только вывезти на поле. Сначала разложить равномерно в небольшие кучки, так как всё поле для удобства обработки делилось на несколько загонов. Уже непосредственно перед вспашкой этот навоз разбивали по полю, растряхивая, разрывая комки на мелкие части руками или вилами. От сарая на поле навоз транспортировали следующим образом. Если это зима, то на тех же санях,