Свет любви и веры - Коллектив авторов
– Мама! Я есть хочу.
– Ты всё время есть хочешь. Опять собираешься к Хелии? Ты дождешься, что тебя выгонят из их дома. Никому не нужен настырный сосед.
– Мама! Но Хелия сама приглашает. Ей нравится вместе делать уроки, а потом мы прикалываем булавкой на черную доску бабочек, которых сегодня поймали, мы достаем из книг цветы, которые засушили. Ты говоришь: засушенные цветы не пахнут, но людям так не кажется. Отец! Подожди, пока я вернусь. Засушенные цветы врут посторонним. – этот сюжет – одиннадцатилетней давности. Мы с ней шли к заливу и сидели у воды – секунды летели – а возле своей лодки сидел лодочник из Куджара – у него очень голос хороший был. Иногда он оборачивался и спрашивал: не хотите по заливу покататься? Там, на отдалении, еще красивее. И мы наконец согласились покататься по заливу. Лодочник обрадовался. Он очень хотел задать нам вопрос, но не знал, как высказать. Он пальцами показывал на нас нам же самим и говорил: вы… двое?.. вы двое? Но в конце концов так ничего и не спросил. Нет, Хелия… это не было судьбой, это было преднамеренным замерзанием. Это была наигорчайшая улыбка подчинения. Мы хорошо знали, что старые особняки – это жилища летучих мышей, и я с точностью чувствовал, в какой миг они отправятся в полет. Их крылья создавали ветерок, который мягкой рукой касался наших щек, и ты пугалась.
Но однажды страх будет побежден…
Лодочник из Куджара смеется и отвечает: нет, господин, уж будьте уверены! Ни разу я вас двоих не видел. Если они в этих краях объявятся, я скажу: всех пассажиров Энзели знаю до единого. Таких людей, которых вы ищете, тут не бывало. В прошлом году, может быть, но не в этом…
И мы бежим прочь от моря – вдали от дороги – и хохочем громкими голосами, и поем ту же песню, что и он пел, и слышим, как он окликает нас: приходите каждый день! Дело для вас хорошее.
Лаяли собаки, и тот мужчина ударил по столу своей тяжелой тростью. И ты постепенно, против воли, вернулась в безопасное убежище твоего детства. Теперь, когда их резкие голоса слышатся у тебя в уме, и ты сидишь без сна, вспомни о том, что есть мужчина, который защищает и бережет любовь, мужчина, который всё, что только можно, принес на жертвенник этой любви, от всего, от чего можно, он отказывается, всё, что можно сломать, он ломает, всё переносимое переносит, но никогда он не пойдет в жилище этой любви просить подаяния. Ты наверняка помнишь, как ты торопливо снимала рубашки с веревки, потому что вот-вот пойдет дождь. Я иду в чайхану Чамхале купить чего-нибудь на завтра. И воду тоже вскипяти. И я возвращаюсь и вижу, что ты плачешь.
– Что случилось, Хелия? Почему ты плачешь?
– Отец на меня наорал. Из школы пришел сторож, прямо к нам домой. Сказал отцу, что я рассеянная. В школьном дворе бегаю за бабочками, а в классе играю с сухими цветами и не слушаю учителя.
– Это ничего, Хелия. Моему отцу уже десять раз на меня жаловались. Я ведь на уроках только о твоих бабочках и думаю. Я думаю, что однажды в саду, когда тебя нет… Увижу бабочку величиной… величиной… Ну просто огромную, как резной стол в столовой в вашем доме. И побегу за ней. Нужно очень осторожным быть, чтобы крылья не поломать ей. Она сядет там, на кусты, в той стороне сада, и я возьму ее за крылья с двух сторон… Вообще-то нет, такую большую, наверное, не надо. У нее лапы будут совсем противные. Размером с веер, так лучше. Схвачу и побегу к вам домой.
– Хелия… Я тебе поймал очень большую бабочку.
Окно откроется, и ты посмотришь на меня…
Нет… Посмотришь на бабочку. Правда, Хелия? Потом закричишь и выбежишь – я всегда слышал топот твоих ног и потом видел, как ты улыбаешься мне на пороге двери. – Как мы ее засушим? У-у! Смотри, какая разноцветная!
– Осторожно, не сломай ей крылышки…
Короче говоря, я всё думаю о твоих бабочках.
И словно засыпаю, и в этот миг госпожа меня хватает за ухо:
– Ты где витаешь?
– Я в саду, госпожа! Я бабочек ищу.
– Выйди вон и там ищи своих бабочек! Из тебя ничего не получится. До сих пор у меня самую горькую улыбку вызывает то, чтобы из человека «что-то получилось», с их точки зрения: они хотят нас в свои формы впихнуть. Они наступают на нас, вооружившись своими мелкими цифрами. Ощетинившись нулями абстракций, они объявили войну глубочайшим и прекраснейшим мечтам – а мы не кто-нибудь, а раздавливатели маленьких футляров-туфелек. Ты снимаешь свои туфельки, совсем мокрые, в которых хлюпает вода, и опрокидываешь их на песок. И песок становится двуцветным. Вода вытекает, а ты протягиваешь туфли в сторону солнца.
– Чем ближе они будут, тем быстрее высохнут.
И мы оба смеемся.
Отец! От того детского смеха, который служил нам, чтобы приукрасить нашу полную беспокойства жизнь, теперь на моих сухих губах не осталось даже самого неощутимого движения!
Отец! Дай мне вернуться в город, который научил меня первому радостному смеху и первым детским слезам.
В город, который числит меня среди своих, как бродячий продавец фонариков считает своей бегущую к нему детвору.
Спи, Хелия! Уже поздно.
Больше никто не разбудит тебя среди ночи и не скажет тихонько: Хелия, ты не спишь? Вставай, пойдем ловить воробьев! С этим фонариком будем искать их под померанцевыми деревьями. Воробьи ночью не могут летать. Ты дрожишь. Я хочу, чтобы ты и во сне была со мной, и мы не из преступников наших дней. Нас не сожгут в наказание за грехи, которых мы не совершали.
– Зачем рыдания, Хелия? Ты помнишь тот день, когда мы были маленькими и плакали оттого, что школьный сторож пожаловался родителям? Помни о том, Хелия, как мы бежали ото всего, что могло нас загнать в загон. Теперь мне уже не десять, а тебе не семь лет. И вновь я повторил тебе ту же фразу. Мы пошли на берег Чамхале.
