Княгиня - Олег Валентинович Ананьев
— Люди быстро привыкли к движущимся картинкам и уже не пугаются идущего на них паровоза. Все стали зрителями кинематографа. Театр отжил своё. Кинематограф — символ нового времени!
— Да, народу полно в кинематографе, — согласился Розин. — В театр художеств ломились толпы, стояли в очереди, чтобы увидеть на экране «Подвиг казака Кузьмы Крючкова». Видел эту фильму?
— А как же! Кузьма Крючков — своего рода Илья Муромец XX века. Меня удивляло другое, — делился наболевшим Егозин. — Кругом война, разруха, голод, а зрители с интересом смотрели фильму «Лицо войны». Вон оно как: в войну кинематограф ещё больше надобен! К твоему сведению, введён запрет на иностранные фильмы в России. Теперь для нас простор, кумекаешь?! Знаешь, сколько компаний в Москве снимают сейчас фильмы? — Егозин похлопал по руке Ефима. — Представь себе: двадцать три! Экранизируют романы русских писателей: Льва Толстого, Максима Горького, Дмитрия Мережковского. Россия-матушка наша сейчас больна культурно-просветительной эпидемией.
Егозин так заразительно засмеялся, что Ефим стал оглядываться по сторонам, нет ли поблизости знакомых, которые их вояж по улицам Гомеля и это несуразное застолье преподнесут дядюшке. Потом не отмоешься от упрёков. Егозин продолжил, размахивая руками:
— Эпидемия эта оживила нашу жизнь! На дворе — новое искусство, выставки, плакаты, журналы, газеты! Новые романы, пьесы! Всевозможные союзы! Союз работников художественной кинематографии, союз киномехаников!
— В том числе союз воров.
— Хотел пошутить? Зря, не вышло. В Москве и такой союз имеется.
— А я знаю: ведь не всё же время в Гомеле, и в Москву наведываюсь.
— Сам видишь: в эти нелёгкие времена интерес к кинематографу вырос. Одно только плохо — плёночный кризис. Отечественной плёнки нет, а импорт прекратился.
— Так ты свернул свою деятельность?
— Для меня это всё равно что живым лечь в могилу. Добились ввоза из-за границы семидесяти тысяч пудов плёнки! И мне перепало. Вроде бы «ура!». Так во много раз повысили тариф за электроэнергию. Если в Москве в 1917-м кинотеатров было семь десятков, то сейчас в десять раз меньше.
— Так ты в этих условиях идёшь ко дну? — Рогозин опять предположил худой поворот дела — от давней обиды и от зависти: ещё недавно то, чем занимается Егозин, было смыслом и его жизни. Увы!
— Для кого-то вода кругом холодная, они ноют. А для меня эта вода — река, которая несёт вперёд! Что и держит меня на плаву. Так-то, дорогой мой Феня-Веник.
— Это ты меня веником обозвал?! Я — из потомственных актёров! У меня мать — актриса великая! Да, ушёл от тебя: тошно стало сниматься в твоих слащавых фильмах, где нет ни жизни, ни чувств! — Ефим взорвался, почти кричал, уже не опасаясь, что его поведение может быть замечено кем-то из знакомых дядюшки.
Егозин растерялся от этого неожиданного взрыва эмоций, но вскоре прошептал заворожённо:
— Так ты актёр. Вижу, дорогой, ты настоящий актёр. Какие страсти! Как ярко, живо. Хотел бы я, чтобы наши отношения были продолжены.
Столичный гость мягко потрепал по плечу Ефима. Тот вздрагивал от внутреннего волнения, что он ушёл из мира искусств, а этот не Бог весть какой режиссёришко держится за своё дело, ведь оно для него и опора, и хлеб, и любовь.
Егозин почувствовал, что их встреча совсем не случайна:
— Ты пей да разумей: когда-то закончится этот мрак и ужас. Хотим или нет, но мы с тобой в новом государстве, где у власти — рабочие и крестьяне. Это совсем другие зрители, нежели те, которые ранее ходили в театры. Но они тоже люди. И для них ты тоже сможешь стать кумиром. Придёт время — придёшь ко мне на съёмки моей новой фильмы — и твоё имя будет на афишах рядом с именами Ольги Преображенской, Веры Холодной, Елены Маковской, Москвина, Максимова, Полонского, Мозжухина.
— Скажешь тоже! Мозжухин и Розин!
— Если хочешь, мы дадим тебе другое имя. Хотя, на мой взгляд, Розин — имя колоритное…
— Как анекдот.
— Ну, положим, сейчас не время комедий. И хотя публике всегда нравились салонные драмы, но не за ними будущее. Надо конкурировать, а значит, снимать нечто такое…
— «Войну и мир». Только нашего времени.
— У тебя есть и режиссёрское чутьё, — вошёл в свою колею Егозин. — Только создать такую эпохальную фильму денег у меня нет. Пока нет. И с этим количеством плёнки не разгонишься.
— Я пошутил. Народу надо показывать нечто до боли знакомое.
— Во! Чтоб это была фильма, а не кинохроника. Я ищу сюжет на злобу дня — за такими историями теперь гоняются писатели и режиссёры… Прогнал сценариста: чем тратиться на бездарь, сам напишу «до боли знакомое». Чтоб зритель рыдал. Или смеялся — но тоже до слёз.
— А зачем для этого куда-то ехать? Нельзя было найти нечто душещипательное у себя под носом или под боком?
— Намыленным глазом в повседневном увидеть необычное? Не моя стихия. Вот я и сорвался в эту поездку. Такую историю хочу подсмотреть — с Божьей и твоей помощью — в глубинке.
Ефим Розин тоже пустился в долгие странствия — искал любовь. Он и кутил от тоски, что никак ему не встречалась та, с которой он мог бы сесть в лодку — и… Но всё не с кем и не с кем…
Егозин вывел Ефима из смакования своих терзаний:
— Знаешь, не успел с поезда сойти, иду утром по перрону, смотрю по сторонам: и куда сорвался?! Кинокомпанию закрыл, всех распустил, хорохорюсь, а река, по которой я мысленно плыву, туманом вся покрыта…
Ефим вздрогнул от того, как они совпали в своих размышлениях. А москвич продолжил:
— На перроне — карманники, мешочники, инвалиды, кто на костылях, кто на деревянной платформе, на колёсиках (таких много в войну стало: передвигаются, отталкиваясь от земли двумя деревяшками). Вдруг ловлю взгляд одного из таких. Вижу на его лице широкую улыбку, он мне говорит: «Доброе утро, господин. Прекрасное утро, не правда ли?» Смотрю: а утро действительно солнечное…
Они оглядели редкую публику «Титаника». Конечно, Ефим только читал о крушении знаменитого корабля. Но сейчас вдруг почувствовал себя там… Дело вовсе не в том, что их всех бесконечно штормит смена властей. Они в тумане — вот в чём беда. Где тот путь, от которого светло на душе?
Егозин прочитал в его взгляде отражение своего смятения, сузил глаза, чтоб удержать набежавшую
