Мои Друзья - Фредрик Бакман
Рыбка слишком ненавидела реальность, чтобы её вынести. Пытаться спасти её было как ловить дым сетью. Девочки делили кровать, но всё равно ускользали друг от друга. Вскоре после восемнадцатилетия Рыбки взрослые в доме нашли в её рюкзаке золотые украшения и часы. Рыбка, конечно, отказалась говорить, откуда они. Взрослые вызвали полицию. Одно из ожерелий пришло от одного из добрых мужчин — но на самом деле принадлежало его жене. Отдав его Рыбке, он заявил об «краже» ради страховки. Полиция начала расследование. Рыбку нельзя было оставлять в приюте — взрослые там не хотели быть за неё ответственными. Её поглотили город и ночь. Луиза хотела убежать вместе с ней, но Рыбка запретила: Луизе было всего семнадцать, и полиция стала бы их искать. Господи, как Луиза ненавидит себя за то, что послушалась. Последнее, что сделала Рыбка, — поцеловала её в щёку и пообещала: «Не беспокойся. Всё будет хорошо. Наша сказка только начинается».
Несколько ночей спустя уборщица пришла в библиотеку на рассвете. Она нашла Рыбку, свернувшуюся на полу среди сказок. Полицейский, позвонивший в приют, сказал: врач констатировал передозировку, но Рыбка мирно заснула. Тело — полное счастья в кредит.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Луиза резко останавливается на ступеньках. Видит двух мужчин у машины внизу на улице, чует запах их сигарет. Не слышит, о чём говорят, — но по жёсткости смеха понимает: ничего хорошего. Плохой приют учит ребёнка многому — больше всего: распознавать опасность. Она чувствует вкус крови во рту прежде, чем понимает, как сильно кусает губу. Оглядывается наверх — бежать обратно бессмысленно. С минуты на минуту поезд загрохочет и уйдёт с перрона. Она не успеет. Здесь нет никого вокруг. Ближайшие дома далеко. Мир сжимается до неё и этих мужчин. Нет ничего опаснее.
— Стой! Погоди! Тихо...— вдруг восклицает один из мужчин внизу.
— Что? — ворчит второй. Луиза слышит — он пьян.
— Мне показалось, я что-то слышал. Нет. Наверное, ничего, — говорит первый.
Мозг делает много глупостей под давлением. Совсем не слушается. Вдруг он напоминает Луизе её трюк в библиотечном туалете: как она ползла по полу, через щель под стеной, в соседнюю кабинку, — и как Тед пришёл бы в ужас, узнав об этом. Ей приходится зажать рот рукой, чтобы не засмеяться вслух. Тупой, тупой мозг. Просто везение, что тени на ступеньках добрые: обнимают её длинными руками. Она мягко сбегает по ступенькам — два через два — прижимаясь к стене, торопясь прочь от машины. Не знает, видели ли её мужчины, — но как только выходит за пределы фонарей, ночь становится чёрной дырой.
Позади она больше не видит поезда, не слышит, как тот уходит с перрона. Но надеется, что Тед не будет её ненавидеть за то, что она его бросила — его и картину. Самое страшное в Теде — не то, что он кажется добрым, а окажется злым. Страшно, что он может оказаться добрым по-настоящему. Лучше бы он не говорил того, что сказал — что верит в неё. Это слишком большая ответственность. Всё, что она может ему дать, — это разочарование.
До рассвета ещё много часов. За огнями вокзала дорога непроглядно тёмная и абсолютно тихая. Она крепко держится за лямки рюкзака. Ей восемнадцать лет, она одна. Не пропавшая. Просто исчезнувшая.
Потом она слышит крик мужчины. Потом другого. И бежит.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Теду снится прекрасный сон — о дне без имени. Потому что у-настоящих летних каникул должно быть только два дня: первый и последний. Все остальные должны быть безымянными. Неважно, вторник это или воскресенье. В хорошем лете всё — велосипеды, комиксы и солёная вода. Время растрачивается с солнцем на лице. Один-два маленьких пердёжа, одно-два маленьких хихиканья.
— Ты не собираешься раскрашивать? — спросил Йоар ранним утром на пирсе, увидев первые наброски художника — то, что должно было стать картиной.
— У меня нет красок, — с несчастным видом признался художник.
Во сне все остальные четырнадцатилетние, но Тед — взрослый. Наверное, потому, что уже тогда так себя чувствовал. Это он спросил:
— Сколько стоят краски?
— Слишком много, — сказал художник.
— Насколько чёрт возьми много могут стоить краски? — фыркнул Йоар и начал ощупывать карманы шорт с оптимизмом, который был поистине достоин восхищения. Кенгуру чаще имели деньги в сумке, чем он.
Тогда художник глубоко вздохнул и назвал точную сумму: в городе был магазин художественных принадлежностей, и он запомнил каждый ценник в витрине. Все три его друга выглядели так, будто пережили как минимум шесть сердечных приступов.
— За КРАСКИ? — воскликнула Али.
— Все чёртовы художники — чёртовы миллионеры, что ли? — изумился Йоар.
— Забудьте, просто забудьте, — несчастно прошептал художник, и вот как близко картина была к тому, чтобы не существовать вообще.
— И ещё нужна эта чёртова тряпка, да? На которой рисуют? Сколько она стоит? — спросил Йоар.
— Ты имеешь в виду холст? — поддела Али.
— «Ты имеешь в виду хо-о-олст?» — уныло передразнил Йоар.
— Зачем ты вообще спрашиваешь, сколько стоит? Ты всё равно не умеешь считать, — ухмыльнулась она.
Йоар показал ей средний палец и велел считать его. Али ответила, что видела спичку поувесистее этого его пальчика. Йоар не очень понял, почему это его разозлило.
— Просто забудьте, — тихо повторил художник. Но никто не услышал: Али кинула в Йоара маленький камень.
Бросок был не таким уж сильным, но угодил ему в ухо, а уши у Йоара были чувствительными. Он погнался за ней в воду. Когда десять минут спустя они снова лежали рядом на пирсе — измотанные и мокрые — Али предложила:
— Может, попробуем найти работу?
— Какую? Грабить фонтаны с монетками? — предложил Йоар.
И тут, как ни удивительно, у Теда появилась идея. И, как ни удивительно, идея оказалась совсем неплохой.
Во сне они уже там — на большой стоянке у супермаркета. Но в жизни они, наверное, шли туда пешком. Или ехали на велосипедах? Йоар их украл? Память Теда подводит — снам всё равно. В жизни они все были полны страхов и
