Солнце смерти - Пантелис Превелакис
Ничего больше мне и не нужно было: я решил, что оплакивают меня. Несмотря на то, что я стоял у дымохода, полный юношеских сил, резвый и бодрый, мне казалось, будто я лежу в гробу посреди комнаты, а вокруг стоят деревенские девушки и оплакивают меня! Они стояли на коленях, распустив волосы и царапая себе щеки…
Супруг мой, ты – высокий ствол,
Твой корень в холод вод ушел
Главою ж крест златой обрел.
Я и был этим славным деревом, которое поверг наземь дровосек! Я был юношей, который уплывал на уходившем впервые в плавание корабле, юношей, который оказался на чужбине верхом на коне с шитым золотом седлом… Девушки оплакивали утрату, склонившись над следами, оставленными его ногами, и наполняли их слезами…
Тело мое объял холод, но я этого не чувствовал. Я слушал, как меня прославляют, узнавал, кто любит меня и скорбит обо мне. Очень мало познавших такую долю, еще меньше было презревших ее! Может быть, я встретил бы на террасе рассвет, если бы не появилась, словно призрак, тетя.
– Ты здесь совсем окоченеешь от холода, сынок! Еще не наслушался их вдоволь?
Мне стало стыдно, потому что сызмала меня научили, что подслушивать – нехорошо.
– Я это не к тому, что делать так нехорошо, а к тому, что как бы беды не навлечь. Пойдем вниз!
В очаге ярко пылал огонь. Дымоход поглощал языки пламени, огонь гудел, словно пережевывая мелкие камушки. Сила и покой были разлиты в нижней части дома.
– Выпьешь глоток вина? – спросила тетя.
Флягу она держала у камней очага, чтобы вино оставалось теплым.
Я приложился к горлышку, сделал несколько глотков и почувствовал, как по всему телу разливается оцепенение.
– Вот если бы еще и закуска была! – воскликнул я.
– Если старик проголодался, не бойся его: жизнь принадлежит ему! – ответила тетя и пошла взять что-нибудь из шкафа.
«Жизнь! Жизнь!..» – мысленно сказал я себе, удивившись ее бормотанию.
31.
Встретился ли я с ним или не встретился во время ночных прогулок? Не знаю! Как бы то ни было, едва начинало смеркаться, я постоянно ходил по улочкам. Это был час, когда те, кто был не в ладах с законом, бродили по деревне, скрываясь по закоулкам: одни шли к матери, чтобы сменить одежду, другие – к возлюбленной. При свете звезд взгляд мой неоднократно встречался со взглядом какого-то неизвестного парня. «Это был он? Узнал ли он меня? Почему он смотрел так свирепо?». Иной раз в голову мне приходила мысль пойти и стать у его дома. Но нет! Я не хотел, чтобы его мать была свидетелем. Она ненавидела меня, жаждала увидеть, как я лежу в луже собственной крови. От Михалиса я ожидал чего-то неизведанного, какой-то молнии, какого-то испытания – даже не знаю, как это назвать! Мое ожидание воодушевлялось какой-то невыразимой надеждой.
Я не слышал, чтобы кто-нибудь встретил его. Спускался ли он в деревню? Ходил ли к матери? Мы не слышали ничего, кроме ее угроз. «Готовь поминки своему любимцу! – передавала она тете. – С минуты на минуту прогремит выстрел, который пробьет его навылет!.. С этой смертью придет конец вашему проклятому роду!». И прочее, тому подобное… Тетя распустила слухи, будто поручила одним людям охранять меня, а другим – расправиться с Михалисом, как только увидят его. Даже жандармерия делала вид, что она начеку: после одного убийства она больше не могла притворяться несведущей и должна была вступить открыто в войну с горами. Этого не желал никто.
Однажды ночью мне показалось, что я видел его. Я проходил мимо развалин какого-то дома, когда услыхал вдруг шорох. Я притаился в темноте и увидел парня, который торопливо грузил на мула мешки, оставленные для него среди камней. Я не смог разглядеть ни лица, ни прочих примет, а видел только фигуру. Однако волосы вставали у меня на голове дыбом, когда я слышал стук патронташа и ружейного приклада о седло и от хруста камешков у него под ногами, когда он возвращался к животному. Это был парень лет около двадцати, высокий, с осиной талией, в критской одежде и сапогах, с головной повязкой, повязанной на клефтский манер[33]. «Это он! Он!» – мысленно говорил я себе, чувствуя, как меня пробирает холод. И в то же время я понимал, чувствуя и облегчение и огорчение, что глаза его видят в темноте не лучше моих: это был человек, а не архангел.
О, если бы он сиял и сверкал, как на иконе! Если бы он раздавал смерть при свете! О, тогда бы я бросился ему на меч, как когда-то в волны, желая найти маму. «Лучше убитым быть, чем издохнуть!» – крикнул бы я. При свете я удостоился бы доли встретить дорогих мне мертвых. А сраженный пулей труса я стал бы презренным трупом. Такой смерти я боялся. Однажды я видел, как ястреб ринулся к нам во двор и схватил когтями цыпленка. «Что ж ты не спас его, несчастный?!» – спросила меня тетя. «Спасать его?». Такая мысль даже не пришла мне в голову: я был потрясен его превращением! В другой раз я видел, как вороны разрывали мертвечину. Тогда я испугался. С тех пор мне случилось слышать несколько раз: «Прекрасная смерть!», «Позорная смерть!». Я заметил, что все люди умеют отличать смерть, благоухающую бессмертием, от смерти, смердящей гнилью…
– Что это ты ищешь ночью? – раздался голос у меня за спиной.
Еще не обернувшись, я уже понял, что это был Лоизос.
– Ангела Смерти, – ответил я.
– Прекрасные поиски! Только юные могут искать его.
– Почему же?
– Потому что юные не верят в его существование. Все их существо отрицает это.
– Но ведь и юные умирают.
– Юные разбиваются вдребезги от изобилия.
– Очень верное наблюдение. Когда я испытываю упадок в душе, я избегаю его… И боюсь его!
– В твоей власти быть всегда исполненным благородного порыва. Для этого довольно, чтобы ты не забывал о своем долге…
Мой учитель шел рядом в темноте. Я чувствовал, как молодость, которой он учил, бьет из него ключом. «А каков его долг?» – мысленно задал я сам себе вопрос.
– …а мой долг – пробудить твою душу к поэтическому творчеству.
«Достоин ли я? Почему он избрал меня?».
– …Я оказался в тупике, – продолжал он. – А в глубине тупика увидел я дверь, к которой
