Странные звери Китая - Янь Гэ

«Так дешево? Если я дам тебе полсотни, ты и правда будешь меня всегда защищать?»

У зверя закружилась голова. Какое щекотливое положение — головорез, в первый раз пришедший вымогать деньги за охрану, сталкивается с владельцем малого бизнеса, который до сих пор никогда за это не платил.

«Где ты раньше жила?» — нечаянно вырвалось у него.

«В школе училась, а потом дома стало трудно, вот я и приехала сюда, смотреть за магазином, — объяснила она и тут же нетерпеливо вернулась к интересовавшей ее теме: — Так ты правда будешь меня теперь всегда охранять всего за полсотни? И газовый баллон поможешь поменять?»

«Нет, я имел в виду — пятьдесят в месяц», — сказал зверь.

«Ну, тогда это слишком дорого», — надулась она.

«А сколько, по-твоему, будет справедливо?»

«Скажем, двадцать?»

«Двадцать пять».

«Ладно, — согласилась она, — но ты должен помочь мне поменять газовый баллон».

«Хорошо».

Она порылась в сумке, нашла купюру в сто юаней и протянула ее первобытному зверю.

«А помельче у тебя не найдется? — спросил зверь слегка пристыженно. — У меня сдачи нет».

Она снова заглянула в сумку и нашла несколько монет.

«Тут только двадцать три пятьдесят».

Зверь выдавил из себя улыбку и взял деньги.

«Ладно, пусть будет скидка на первый раз».

«Отлично!» — Девушка улыбнулась и отправила в рот еще одну ложку коричневого сахара.

Улыбка у нее была такая чудесная, что у зверя подкосились ноги. В голове у него мелькнула мысль: «Может, она меня нарочно на скидку развела?»

Прежде чем он успел обдумать этот вопрос как следует, его уже потащили за новым газовым баллоном, за целых две улицы отсюда. Из-за частых дождей и дорожных работ путь шел в основном по грязи. На телеграфных столбах красовались надписи черной краской. Первобытный зверь был очень высокий — он шагал впереди с баллоном на плече, а девушка шла за ним, перепрыгивая через лужи. Скоро ей стало скучно, она догнала зверя и зашагала рядом, пристально разглядывая его.

«Что это у тебя на шее?» — вдруг спросила она.

«Жабры», — ответил зверь.

Много лет назад он бесшумно уплыл по реке Фужун прочь от Юнъаня. Он тогда только что родился, но уже умел дышать. Ледяная вода проходила через жабры на шее прямо в тело. Покинув материнское лоно, он впервые испытал, что такое холод. Их было пятеро — пять детей, похожих на крохотных, хилых рыбешек. Они уплыли из города вместе с пластиковыми пакетами, опавшими листьями и пивными бутылками. Как ни мал он был, он знал, что еще вернется сюда.

«Почему ты уплыл? И почему вернулся?» — словно бы между прочим спросила девушка, стоя за прилавком и расставляя новые товары.

Он не знал, что ответить. Она была человеческой женщиной, непохожей на него — бледнокожая, тонкокостная, с плоским лицом китаянки, которое оживлялось только при улыбке. Стоило ему об этом подумать, как она снова улыбнулась, подошла и провела ладонью по его спутанным волосам.

«Почему?» — снова спросила она.

И тогда он поцеловал ее.

— Что с тобой? — спросил Чжун Лян. Он отложил ноутбук и подошел потрогать мне лоб. — Что случилось? Тебе больно? Почему ты плачешь?

Я взглянула на его лицо — оно было опущено, и на него красиво падала тень.

— Что случилось? — снова спросил он. Накануне вечером я позвонила ему, потому что во всем этом огромном городе мне больше не к кому было обратиться. «Чжун Лян, — сказала я, — приезжай скорее, меня ограбили».

Он был на месте через пять минут: вот так же, как сейчас, стоял передо мной, опустив голову, и спрашивал: «Что случилось? Что с тобой?»

Я посмотрела на него и разразилась громкими рыданиями. Мне хотелось быть такой же невинной, как он, такой же ясной и безмятежной. Если бы я могла хотя бы спросить своего профессора и маму — что случилось, что случилось?

Я не могла произнести этих слов, и ни тот ни другая не могли мне ответить.

Чередуя угрозы с посулами, я убедила редактора задействовать его контакты, чтобы помочь мне встретиться с пожилым первобытным зверем, очевидно занимающим высокое положение в своей общине. Мало кому из первобытных зверей удавалось дожить до его лет — он хранил в памяти истории нескольких поколений. Ему платили пенсию — тысячу юаней в месяц, он жил в правительственном доме и держал в квартире птицу хвамэй, Жизнь вел довольно замкнутую, но вполне счастливую.

Он пришел ко мне. Сел напротив — только я и он, больше никого. Я внимательно разглядывала его. Он был еще крепок, у него был орлиный нос, и он обладал врожденной, чисто звериной красотой, теплой, как солнечный день. Я почувствовала, что должна заговорить первой.

«Вы что-нибудь слышали о том, как первобытный зверь женился на человеческой женщине?»

Он смотрел на меня так, будто я вообще не открывала рот. Только жабры слегка трепетали на ветру.

Я повторила свой вопрос.

«Мне об этом ничего не известно», — сказал он.

Разволновавшись, я схватила его за руку и выпалила:

«Я знаю, это, может быть, секрет, который вы, звери, храните между собой, но пожалуйста, расскажите мне! — Помолчав, я добавила: — Я их дочь. У меня на спине красный полумесяц — знак смешанного происхождения».

Пораженный, он стиснул мою руку и посмотрел мне в глаза.

«Что ты сказала?» — Голос у него дрожал.

«Я их дочь, — повторила я сдавленным голосом. — Мама рассказывала мне, что мой отец был первобытным зверем, но велела никому об этом не говорить. Если люди узнают, никто не захочет иметь со мной дела. Она взяла с меня обещание, что я никогда не буду встречаться с первобытными зверями, ни с одним. Я пообещала, и вот теперь предаю ее, как она предала меня своей смертью».

Старый зверь долго-долго смотрел на меня, а потом рассмеялся.

«Ты обманываешь», — сказал он.

«Нет. Я могу показать вам знак. Жабр у меня нет, но отметина…»

«Нет! — перебил он. — Сейчас же уходи. Я не хочу больше тебя видеть».

Кто из нас солгал — я или он? Никто не мог сказать.

Кто солгал мне, мама или профессор? Выяснить было невозможно. Мертвые недосягаемы для живых. Если тем ребенком была не я, то кто же? И где она сейчас? Я должна найти ответы. Нужно расспрашивать каждого, кто может знать, как было дело.

— Да что с тобой? — Чжун Лян сел, обнял меня и погладил по спине, утешая, как когда-то мой профессор. — Не плачь, не