Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
Но пока таких пилюль нет, а я, кажется, снова заболеваю. Дело не в дурацком солнечном ожоге, полученном в азарте подводной охоты. Тут другое! Я, лежа лицом в подушку, прислушался к себе и отчетливо осознал то, о чем догадывался: случайная встреча с Зоей в поезде не прошла даром, я все-таки заразился… Если бы попутчица не попалась мне на глаза сегодня в парке, возможно, удалось бы «перенести инфекцию на ногах». Зачем, зачем она так красиво кормила лебедя? Наверно, если бы девушка-паж пичкала смешную серую утку или ворону, все обошлось бы… Но теперь ничего не поделаешь, никаким усилием воли, здравыми рассуждениями, самовнушением и пирамидоном с анальгином не помочь – придется переболеть…
Зачем? Что за глупость, тупость и нелепость?! Казакова и Комолова, по крайней мере, – мои ровесницы, с ними можно дружить, даже со временем поцеловаться, конечно, не всовывая язык в рот, как сверло, а потом, повзрослев и окончив школу, устроившись на работу, перейти к более глубоким половым отношениям, описанным в толстой «Биологии» Вилли. Но Зоя… Она же студентка, я для нее недоучившееся ничтожество, восьмиклашка с едва пробившимся пушком на верхней губе. Если послать ей записку с теми же словами, какие Том Сойер адресовал Бекки Тэтчер, она будет хохотать до конца отпуска и придется вызывать невропатолога с бутылью успокоительной микстуры. Разве я этого не понимаю? Понимаю! Это что-то меняет? Ничего не меняет. И вот я лежу теперь мордой в подушку, моя горящая спина вымазана вонючей высыхающей простоквашей, облеплена идиотской капустой, а в мыслях одно: как бы снова увидеть Зою хоть на минуту, хоть на секунду, хоть на микросекунду…
Внизу, во дворе, послышался веселый шум: наши вернулись с моря. Счастливцы! Рекс жалобно скулил, а из обрывков разговора стало понятно: пес на обратном пути подрался со здоровенной овчаркой, на которую нападать совсем уж не стоило, но в собаках природой заложена какая-то неодолимая и бесцельная задиристость, как в нас, в людях, бессмысленная влюбчивость. Они возвращаются домой драные и покусанные, а мы страдаем от неразделенных чувств.
За окном сначала шумно искали йод, а потом заливали боевые раны, невзирая на дикие визги Рекса.
– Так тебе и надо, агрессор! – воспитывал пострадавшего пса Башашкин. – Поджигатель третьей мировой!
«Хорошо, что собаки не сгорают на солнце, – почему-то подумал я, – иначе пришлось бы им шить специальные комбинезоны с отверстиями для конечностей. Если бы люди в процессе эволюции не облысели, жгучее солнце не могло бы причинить им вред». Я представил себе Зою, с ног до головы покрытую короткой искрящейся шерсткой, вроде собольей, и снова затосковал. Тут в комнату вошла тетя Валя – от нее пахнуло морем. Увидев рядом с подушкой книгу, она строго предупредила:
– А это ты зря! Глаза сломаешь – в армию не возьмут!
– В армии не только снайперы нужны.
– Слепые никому не нужны. Лежи смирно! Считай в уме!
Дотошно осмотрев мою спину, она осторожно отлепила от кожи капустные листья и сказала, что краснота чуть спала, но без волдырей дело не обойдется. Потом она смазала ожог свежим мацони, залепила подорожниками, которые они нарвали по пути домой, и ушла вниз – в жизнь.
А я лежал и горевал из-за будущих волдырей. Жуткая штука, особенно когда они начинают зудеть и хлюпать внутренней жидкостью. Вообще-то, к концу южного отдыха кожа все равно, как бы бережно ты ни загорал, шелушится и отслаивается, а если чуть-чуть все-таки прихватило солнышком, она слезает целыми клоками, наминающими старый полиэтилен. Дело обычное! Но от пузырей, когда они наконец лопнут, подсохнут и подживут, остаются на теле отвратительные крапчато-розовые проплешины, вроде лишая. Глядя вслед такому курортнику, идущему по пляжу, народ ухмыляется, даже могут бросить вслед:
– Вон дурак на букву «м» почапал, загорать по-человечески не умеет!
Обидно! Нельзя же каждому, той же Зое, объяснять: я совсем не чудак на букву «м», я просто выслеживал в море лобанов, увлекся и забыл в охотничьем азарте о солнцепеке.
Пока внизу, судя по звону посуды, накрывали на стол к ужину, по стволу старого инжира ко мне пробрался Ларик.
– Ну ты как, чувак? – спросил он со снисходительным сочувствием.
– Лучше, – ответил я, приподнимаясь на локтях и поворачивая голову. – Но завтра еще не смогу…
– Это ежу понятно. Куда тебе с такой спиной лезть в волнорез! Алан знает. Он сначала думал, ты сдрейфил, симулируешь, но я все ему объяснил. Советует керосином мазать. У них один коечник так сгорел, что в больницу в Сухуми сначала хотели везти. Ничего – керосином вылечили. Только курить при этом нельзя. Понял?
– Понял. А при астме можно?
– Нет астмы. Думали, весной снова, как всегда, прихватит… Даже в горле не запершило!
– Вылечили?
– Сама куда-то делась. Врач говорил: после полового созревания обычно она сама собой проходит. Так и получилось. Казачка ему за это четвертной на лапу положила.
– Значит, ты теперь зрелый?
– Еще какой! Кстати, мы завтра курицу в Симонову пещеру ведем… Немец ведет, а мы следом…
– Подглядывать будете?
– Эй, зачем так сказал? Мы что тебе – дети?
– А где Симонова пещера? Я так и не понял.
– Это за водопадом, надо железную дорогу перейти, потом вдоль реки, а дальше по тропинке вверх. Вечером там никого. Потом расскажу, если получится…
– Что получится?
– Похариться.
– По-настоящему? – похолодел я, не веря ни одному его слову.
– Нет, понарошку! Ты совсем в своей Москве заучился?
– А что за девчонка?
– Тебе же сказали – Оля из Курска.
– Сколько лет?
– В ПТУ учится…
– На кого?
– Тебе-то какая разница?
– Просто интересно, на кого люди учатся.
– Вроде на маляра… на маляршу…
– А разве на маляров тоже надо учиться? – удивился я, вспомнив, как Том Сойер белил забор.
– Выходит, надо.
– А ты сам-то куда после восьмого собираешься?
– В мореходку пойду. Буду за границу плавать. Если понравится, останусь. Там – жизнь!
– Красивая?
– Жизнь-то? Еще какая!
– Нет,
