Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

это одно и то же.

– Вовсе нет.

Спереди платья украшала бахрома, а чуть ниже плеч, возле выреза, в котором виднелась голая кожа, смотрели друг на друга одинаковые лошадки. Красные пайетки на спине, капли крови Барбары, складывались в очертания роз.

– Гм-м, – Барбара с ног до головы окинула взглядом Марни.

– Что? – спросила та.

– Ничего. Ничего.

– Что? – снова спросила Марни.

– Я просто подумала, что ты могла бы уже сбросить лишний вес, – сказала Барбара. – Подумала, что можно будет убавить боковые швы.

– Мама, хватит уже на эту тему, – сказала Марни.

– На прошлой неделе я заскочила к Линетт, – начала Барбара, – и видела у нее такие красивые брючки – лимонные, с белой отстрочкой, – но самые маленькие были десятого размера. И Линетт предложила мне, мол, побалуй себя, Барбара, купи их. Ты же в любой момент можешь их ушить. Но я ответила: покупать что-то слишком большого размера – просто хороший повод, чтобы начать жрать в три горла. Наедаться до отвала. Когда я вышла замуж, то весила восемь с половиной стоунов[5], и сейчас я тоже вешу восемь с половиной стоунов. И Линетт признала, что я совершенно права. Так что у меня возникают сомнения, все ли ты делаешь правильно, Марни. Не ошибаешься ли где-то. Ведь валить всё на прибавку из-за беременности уже определенно нельзя, согласна? Может, и с самого начала дело было не в ней.

– Мам, – сказала Анжи, – перестань, а?

– Ну, – ответила Барбара, держа наготове булавки, – такие вещи нужно говорить вслух. Какой длины делать юбки?

– До колена, – сказала Марни, а Анжи сказала:

– Чтобы только попы прикрывали.

– Остановимся на промежуточном варианте? – спросила Барбара и подвернула подол Марни на полпути к колену. – Как ты думаешь?

– Ноги будут открыты гораздо сильнее, чем мне бы хотелось, – сказала Марни.

– Фестивалю давно пора познать силу женщин, – сказала Анжи. – Ты раскрываешь свой потенциал. Берешь контроль в свои руки, – и сделала подол даже еще короче.

– Гм-м, – протянула Барбара, – но и лишнее на ляжках чересчур оголять тоже не стоит.

– Серьезно, я бы предпочла длину до колена, – сказала Марни. – Дорис Дей согласилась бы со мной.

Барбара вернула подол на прежнюю высоту.

– Компромисс, – сказала она и принялась орудовать булавками. – Когда я увижу ваше выступление?

– Не раньше фестиваля, – ответила Анжи, – и ты это знаешь.

– Ах да, забыла, я ведь просто дармовая работница. Почти ослепшая дармовая работница.

– Я все-таки сомневаюсь, – сказала Марни.

– Погоди, – сказала Анжи, – мы станем главным событием фестиваля. Куда до нас мужественным парням с их топорами и деревяшками!

– Это ты убедила Ника участвовать в соревновании? – спросила Марни.

Анжи махнула рукой:

– Он вечно что-то выдумывает.

– Я на днях видела, как тренируется Роб, – сказала Барбара. – Господи, в какой же он прекрасной форме! Мужчины вроде него ценят ухоженных жен. Я говорю это, потому что люблю тебя. – Она показала на рядок Золотых топоров над кроватью. – Десять штук! Отличное достижение.

– Десятый он пока не заслужил, – сказала Марни, а Барбара ответила:

– Ты видишь, какие мускулы этого мужчины? У него сила прямо-таки как у зверя. Такой ни за что не проиграет.

– Надеюсь, ты права, – сказала Марни.

Когда Барбара ушла, Марни с Анжи стали репетировать свой номер. «На бушель и на пек тебя я обожаю». Они танцевали, бахрома на платьях раскачивалась, Анжи слева демонстрировала свою выигрышную сторону, и красные блестки отбрасывали на пол и стены светящиеся точечки, которые пытался поймать малыш.

– Что с тобой? – спросила Анжи. – Ты какая-то заторможенная.

– Булавки колются, – ответила Марни, – при каждом движении.

– Эх, сестричка, Роб прав. Ты и правда иногда чересчур чувствительная.

Но булавки действительно делали ей больно, платье делало ей больно, и когда репетиция выступления началась снова, я взлетел Марни на плечо. И легонько клюнул в щеку – чмок.

– О боже, – сказала Марни.

Я что, тоже причинил ей боль? Может, я не знаю своей силы?

– Что? – спросила Анжи.

– Ты это видела?

Ни крови, ни синяков. Ничего сине-черного, черно-черного. Я был хорошим мальчиком, самым лучшим мальчиком. Я любил ее.

– Что?

– Тама чмокнул меня, как раз когда мы пели слово «чмок».

– Ничего подобного.

– Честно.

– Если он и правда это сделал, – сказала Анжи, – хоть я ничего такого и не видела, это было просто совпадение.

Когда они в следующий раз спели «чмок-чмок», Анжи смотрела на меня в зеркале, и я опять дважды легонько клюнул Марни в щеку. Легонько, будто поцеловал. Не до крови.

– Теперь ты мне веришь? – спросила Марни. Она гладила меня по спине, она снова любила меня – простила так же, как прощала Роба.

– Ну ладно, круто, – сказала Анжи. – Давай с самого начала.

Никакой особой премудрости в этом не было; я слышал эту песню снова и снова с тех самых пор, как Марни принесла меня домой, знал, когда прозвучит нужное слово, и именно тогда касался клювом ее щеки – клюк! «На бушель и на пек тебя я обожаю, и чмок-чмок (клюк-клюк), совсем не понимаю, ну как мне с фермой быть, когда я твою руку не в силах отпустить».

– Два момента, – сказала Анжи, когда они закончили. – Во-первых, теперь он, ясное дело, участник выступления. И во-вторых, ему будет нужна бандана.

Роб тоже готовился к фестивалю, тренировался каждые несколько дней, поддерживал свои топоры в блестящем состоянии и так их натачивал, что ими можно было срезать волоски на руках. После каждого использования он начищал и высушивал лезвия, проверял, нет ли на них щербинок, промасливал вместе с топорищем. Я выучил название частей топора, некоторые из которых не отличались от названий частей тела живого существа: щека, пятка, носок, бородка, проушина, хвост, головка. Топоры для тренировок не были такими уж ценными; если Роб царапал металл о мерзлую древесину или сучок, то отправлялся в стригальню, привести лезвие в порядок на настольном шлифовальном станке. Тот принадлежал еще его отцу, который точил на нем ножи и топоры; станок пел от прикосновения стали, искры разлетались в разные стороны и падали вниз, будто сверкающие семена. Время от времени Роб охлаждал лезвие водой, чтобы оно не потеряло нужные свойства.

По выходным он тренировался с другими лесорубами. Иногда они съезжались к нам, а иногда Роб грузил свой специальный короб с топорами в черную, как жук, машину и уезжал к кому-то из товарищей. Порой он надевал белые брюки, черную футболку и отправлялся в другие городки на соревнования дровосеков, возвращался домой со всякими наградными лентами и развешивал их на покосившихся стенах гостиной, коридора и