До встречи на Венере - Виктория Винуэса

уже вредно для моего психического здоровья. Я изо всех сил уговариваю себя оставаться в сидячем положении, но вскоре обнаруживаю, что лежу рядом с Кайлом ― люди с пороком сердца не очень выносливы, а сегодня был длинный день, и я очень устала… Я делаю именно то, что обещала себе ни в коем случае не делать.

– Эй, смотри, смотри! ― вскрикивает он, указывая наверх.

Внезапно десятки звезд вспыхивают по всему небу, как фейерверк. На моих губах появляется улыбка ― взволнованный Кайл выглядит таким милым.

– Потрясающе, ― произносит Кайл и слегка передвигает руку так, что теперь она касается моей. Я чувствую жгучее желание взять его за руку, но вместо этого просто замираю, его рука все так же рядом. Целую минуту мы лежим в тишине, глядя в небо. Сверчки и несколько птиц изо всех сил стараются заполнить тишину, в которую мы не можем впустить наши слова.

Внезапно я понимаю, что мне хочется кричать от горькой иронии момента: почему все это случилось именно сейчас, когда мое время истекает? Кричать из-за того, что я не могу взять его за руку, из-за того, что через пару дней нам придется расстаться навсегда, из-за того, что я не могу сказать ему… Ну, я даже не знаю, что я бы ему сказала, если бы могла. Я в ярости на жизнь, на Кайла ― за то, что он такой удивительный, за то, что он появился в моей жизни, и хотя я никогда не ругаюсь, я ловлю себя на том, что ядовито бормочу себе под нос: «Ахинея, бред, чушь собачья».

Кайл, должно быть, чувствует, что со мной что-то происходит, ― он ложится на бок и, подперев голову рукой, говорит:

– Эй, Мия!

Я поворачиваюсь к нему.

– Ты выглядишь расстроенной ― что-то случилось?

– Нет-нет, я просто задумалась… о моей матери и… Ерунда, забудь.

Он внимательно смотрит на меня. Лицо его становится серьезным.

– Спасибо. Если бы не ты, я бы пропустил все это великолепие. ― Он указывает наверх. – И еще много чего другого.

Я чувствую, что сдаюсь: его губы притягивают меня, как магниты. Его взгляд останавливается на моих губах. Я должна что-то сделать, что-то сказать, сейчас.

– Какое твое самое любимое место в мире? ― Не знаю, с чего мне это пришло в голову, но сойдет.

Кайл морщит лоб, пожимает плечами и смущенно отвечает:

– «Шесть флагов»[26]?

Я фыркаю. Ох уж эти мальчики.

– А я выбираю… ― я указываю на самую яркую звезду на небе, ― Венеру. Именно там я планирую родиться в следующей жизни.

– Ты веришь в реинкарнацию и прочую мистику?

– Есть вещи, в которые даже верить не нужно, ― отвечаю я так, словно это нечто само собой разумеющееся. ― Ты просто чувствуешь это в глубине души, вот и все.

Кайл переводит взгляд вдаль и произносит:

– А что, если в глубине души я чувствую совсем не то, что чувствуешь ты?

– Ну ты же не из тех, кто думает, что единственная планета, на которой есть жизнь, это Земля? ― Я поворачиваюсь на бок, чтобы лечь к нему лицом. ― Мы, люди, считаем себя очень важными, но на самом деле мы блуждаем в темноте. Я не сомневаюсь, что есть другие миры, лучшие миры, чем наш; миры, где нет болезней, экологических проблем, войн, голода, родителей, которые не любят своих детей, и даже…

– Смерти? ― Лицо его застывает ― то ли от боли, то ли от гнева.

– Смерть, Кайл, это совсем не плохо.

На его скулах перекатываются желваки. Он резко садится, смотрит прямо перед собой и тяжело дышит. Я тоже сажусь. Я надеюсь, что, если и брякнула опять какую-нибудь глупость, так хотя бы не очень сильно обидела его.

Кайл поднимает обрывок фольги, в которую была завернута эмпанада, и сминает ее в шарик.

– Если ты умрешь, ― говорит он, ― ты больше никогда не засмеешься, не выйдешь погулять с друзьями, не влюбишься… Даже сожрать проклятый гамбургер больше никогда не сможешь.

Он поворачивается ко мне, лицо у него бледное.

– И если ты умрешь, ты больше никогда не сможешь обнять свою мать и сказать ей: «Не плачь, мамочка! Все будет хорошо!»

Кайл вскакивает на ноги, делает несколько шагов к краю крыши и швыряет шарик из смятой фольги в ночную темноту.

– Смерть ― это отстой.

Я встаю, но не осмеливаюсь приблизиться к нему. Я очень хочу облегчить его боль, но чувствую, что помочь ему я не в силах, и это невыносимо.

– Кайл… Это был несчастный случай. Каждый мог оказаться на твоем месте.

Он качает головой и, рассеянно блуждая взглядом по бесконечному пологу звезд над нами, произносит:

– Я даже не могу вспомнить, что произошло. ― Голос его срывается. ― У меня какой-то провал в памяти. Должно быть, я потерял контроль над машиной. Я не знаю. Единственное, что я знаю, ― это моя вина. За рулем был я. И ничего уже не изменишь.

Я хочу прикоснуться к нему, обнять его и сказать, что все в порядке, но не могу заставить себя сделать это и даже не знаю, стоит ли это делать. Поэтому я подхожу к Кайлу и встаю рядом с ним.

– Ноа не хотел бы, чтобы ты так мучился и бесконечно наказывал себя, ― говорю я. ― А если умер бы ты, а не Ноа, разве ты хотел бы, чтобы твой лучший друг так страдал? Я так не думаю, Кайл.

Он опускает голову и глубоко вздыхает.

– Дело не только в Ноа, ― произносит Кайл. ― Джош тоже был в машине и… Врачи не знают, сможет ли он когда-нибудь снова ходить.

Он поворачивается ко мне, его глаза ― как две открытые раны:

– Кто, черт возьми, кто сможет с этим жить?

Он опять смотрит на звезды и почти шепотом говорит:

– Я ― не могу.

Его страдания пронзают меня, и тут мое сердце буквально раскалывается на две части. Это невыносимо, невыносимо больно, но бросить Кайла в таком состоянии я не могу.

– Кайл, бог не хотел бы, чтобы ты так наказывал себя.

Он поворачивается ко мне, лицо его пылает. Он смотрит на меня, но как будто не видит меня.

– Эй, девочка, полегче. Бог?! Так его нет! Какой бог допустил бы, чтобы случались такие ужасные вещи?!

Я умоляю свое сердце дать мне еще одну минутку, еще одну минутку с ним.

– Нет, Кайл. ― Я трачу остатки сил на эти слова. ― Я говорю не о тех богах из священных книг, с огнем