Эдем - Аудур Ава Олафсдоттир
Хокун водит пальцем по строчкам в одной из книг.
— Вот здесь, например, вы подчеркнули словосочетание не умеющий говорить в статье об овладении речью детьми, а на полях написали: «Рождаются ли дети со словами в себе?»
Он откладывает книгу.
— Нам кажется, что мы лучше узнали вас.
— То есть?
Ну, почему вы решили покинуть Рейкьявик и переехать в наши края.
Он разглядывает меня.
— Некая пташка напела одному из членов читательского клуба, будто вы поскользнулись на коварном льду исландского языка в программе «Грамотная речь», что передают по государственному радио. И вас уволили…
Хокун вопросительно смотрит на меня.
Я поправляю его, что он путает меня с моей коллегой с факультета исландской филологии, которая вела ту программу.
— И ее, вообще-то, не уволили, она ушла в декретный отпуск, — добавляю я.
Я могла бы развить тему и сказать, что, пока моя коллега была в декрете, программу приостановили на это время.
— Кое-кто еще слышал сплетню о вашей любовной связи с неким преподавателем, правда, мнения о том, кто это был, разнятся. Однако известно, что человек семейный. Муж одной из тех, что посещают читательский клуб, работал с женщиной, которая замужем за шурином вашего бывшего коллеги с факультета. Городок у нас маленький, слухами полнится, — поясняет Хокун, передвигая книги на полке, чтобы освободить место для новых.
Я обращаю внимание на то, что над прилавком вместо изображения ангелов-хранителей другое полотно — орнаментальное изделие с красными буквами, вышитыми крестиком, на белом фоне: Ты там, а я — там.
Хокун следит за моим взглядом и улыбается:
— У Гердюр возникла идея вручную вышить все посвящения из ваших книг и продавать их. Нам даже пришлось завести лист ожидания для желающих их заполучить.
За разговорами Хокун успел опустошить коробку и отодвигает ее в сторону.
— Я лично вставляю полотна в рамы, ну, и вся прибыль, естественно, идет в Красный Крест.
Сообщаю ему, что привезла последнюю коробку с книгами, он кивает.
— Кстати, она уходит из банка.
— Гердюр?
— Поступила в университет на лингвистику и переселяется в Рейкьявик. — Пару мгновений Хокун молчит. — Она, вообще-то, приезжая.
— А я думала, что ее бабушка с дедушкой отсюда.
— Они, может, и отсюда, но она родилась не здесь. Ничего личного. Все с ней прекрасно общаются, но приезжая есть приезжая.
Хокун меняет тему разговора, и его лицо становится серьезнее: я чувствую, что он подгадывает момент, чтобы поведать мне очередную новость. И действительно — он сообщает мне, что дядя Даньеля собирается покинуть Исландию.
— И другой сантехник тоже, со всей семьей.
Даньель рассказывал мне, что друг его отца планирует переехать куда-нибудь, где климат помягче, но, когда я в последний раз расспрашивала его об этом, выяснилось, что водопроводчики вроде как перенесли переезд на неопределенный срок. Даньель даже не был уверен, действительно ли они намерены уехать. А теперь оказывается, что уже собрали чемоданы.
— Я так понимаю, это было спонтанное решение, — вздыхает Хокун. — Похоже, в Германии нехватка сантехников.
— И когда же они уезжают?
— В начале следующей недели. А это значит, что, когда их семья покинет городок, у нас станет на пять беженцев меньше. На шесть, с учетом дяди.
Хокун умолкает.
— Дядя Даньеля собирался взять его с собой, но тот хочет остаться. Говорит, не поеду, мол, с ними.
Он смотрит мне в глаза.
— Ответа на свой запрос они пока не получили, а это значит, что, когда уедет опекун Даньеля, статус парня поменяется. Он перейдет в категорию несовершеннолетних беженцев без сопровождения, и ему придется подавать прошение о международной защите. Еще это значит, что ему придется подыскать приемную семью, которая возьмет на себя заботу о нем, пока ему не исполнится восемнадцать лет.
Салат дал всходы, да и белокочанная капуста хорошо растет, и на обратном пути я раздумываю, как мне поступить с десятью кочанами. Приехав домой, беру молоток и, вбив гвоздь над маминым дубовым комодом, который я выкрасила в розовый цвет, вешаю на стену картину: Ты там, а я — там.
Требованиям ты соответствуешь
Когда я забираю Даньеля с тренировки по футболу, он подтверждает, что друг его отца уже собрал чемоданы и совсем скоро покинет страну.
— Он не хочет жить там, где в мае идет снег.
Даньель бросает сумку со спортивной формой на заднее сиденье, а сам садится впереди и, нахмурившись, сообщает мне, что хочет остаться здесь.
— То есть ты не поедешь с ним? — спрашиваю я и слышу, что мой голос звучит не так, как должен был бы.
— Мне не хочется больше ездить по другим странам. Я уже насмотрелся достаточно в этом мире.
Я интересуюсь, давно ли остальные приняли решение о переезде.
— Неделю назад.
— Ты в курсе этого уже неделю? И ты мне ничего не рассказывал?
— Не хотел тебя беспокоить. Ты же работала.
Мой пассажир некоторое время молчит.
— Я ездил на собеседование.
— Куда? Когда?
— В миграционную службу. Ездил в Рейкьявик на автобусе.
— На автобусе? А что же ты мне не позвонил?
— Я позвонил Якобу, когда приехал в Рейкьявик. Он ходил со мной.
— Папа ходил с тобой? И что тебе там сказали?
— Женщина, которая со мной беседовала, сказала, что я еще слишком юн, чтобы жить одному, и что, пока рассматривают мой кейс, мне нужно подыскать приемную семью. И я сказал, что хочу жить у тебя.
Я смотрю на него, а он пристально глядит на дорогу перед собой. Стараюсь думать быстрее.
— Твоего желания жить у меня недостаточно. Нужно еще оценить, насколько я соответствую требованиям, которые предъявляют к опекунам. — После секундного колебания я добавляю: — Можно ли передать тебя на мое официальное попечение.
— Я им скажу, что требованиям ты соответствуешь.
В последнее время меня преследует мысль, что с горы покатятся камни, и именно в тот момент, когда я буду проезжать мимо, поэтому, когда в машине Даньель, предпочитаю ехать через пески, хоть так дольше.
— Я живу в отдаленном месте. Не думаешь, что тебе будет скучно наедине со мной?
— Мы могли бы завести собаку.
— Тебе нужно ходить в школу.
— Как раз об этом и говорил Якоб. Он сказал, что я мог бы жить у него в Рейкьявике, если бы пошел в школу, а выходные проводил бы у тебя.
Даньель смотрит на меня.
— То есть вы с папой это обговорили?
— Еще он сказал, что ему было бы проще готовить на двоих, чем на одного.
— Ну да, типичное папино рассуждение.
— А еще он сказал,
