Кайрос - Дженни Эрпенбек

наконец появляется время без помех его рассмотреть. Его узкие плечи. Его вихры. Торс слишком короткий по сравнению с длинными ногами и длинными руками, и потому движения у него всегда размашистые. Собственно, со спины он похож на подростка, ее ровесника, только когда он поворачивается и подходит к ней, снова превращается во взрослого. Его прямой нос, маленький рот, серые глаза. Она устраивается на шатком диване, он садится в кресло рядом. Очки для чтения он теперь опять снимает, убирает в карман рубашки и закуривает сигарету. Он налил вина в бокалы, но чокнуться они не успевают, ведь Святослав Рихтер уже заиграл мазурку ля-минор Шопена. Поставив ей свою музыку, он отдается ей во власть. Чувствует ли она это? Она сама играет на пианино, выучила несколько вальсов Шопена, но только теперь, слушая вместе с ним, осознает, насколько близко к краю бездны эта музыка подводит. Скерцо си минор, полонез ля-бемоль мажор, все это время они молчат, не проронив ни единого слова, не встретившись ни единым взглядом, они лишь согласно безмолвствуют. И только когда пластинка начинает медленно крутиться на холостом ходу и рычаг звукоснимателя со щелчком поднимается, он кивает ей, берет бокал и чокается с ней. Они выпивают по глотку, потом он встает поменять пластинку, и с улицы из открытого окна в наступившей тишине до нее доносится писк ласточек.

А теперь он ставит ей экспромт ля-бемоль мажор Шуберта, хроматическую фантазию Баха, сюиту ми минор и третью часть фортепианного концерта си бемоль мажор Моцарта. Иногда он покачивает головой в такт музыке, иногда произносит: Как же хорошо, ведь правда? Иногда она произносит: Чудесно. Иногда она спрашивает: Кто исполняет? Тогда он называет имена пианистов: Артур Рубинштейн, Гленн Гульд, Клара Хаскил. Между Бахом и Моцартом она сходила в туалет и увидела в ванной висящие на веревке вельветовые штаны его сына. А у зеркала стоял флакончик духов, которыми так приятно пахло в квартире, «Шанель № 5». И три зубные щетки в одном стаканчике. А на табурете ночная рубашка его жены, небрежно брошенная и забытая за повседневными делами. «Сойди к нам, май зеленый, цветами все усей»[3], призывает фортепиано в самом конце, но сейчас уже июль, за окном летний вечер сменился летней ночью, красное вино выпито. Хотите есть? Да. Тогда пойдем куда-нибудь. Да.

Как хорошо идти рядом с ним, думает она.

Как хорошо идти рядом с ней, думает он.

Двадцать минут пешком, в ночной тьме. Он прекрасно знает этот ресторанчик, бывал там неизвестно сколько раз, официант как обычно посадит его за столик, отводимый завсегдатаям.

Она знает, что, прежде чем приступить к еде, салфетку нужно положить на колени, она знает, что, прежде чем отпить вина, нужно аккуратно промокнуть губы, она знает, что суповую тарелку нужно наклонять не к себе, а от себя, она знает, что нельзя ставить локти на стол, она знает, что нельзя резать ножом картофель. От любых страхов, от любых надежд, от всего, что нельзя предугадать и чего не хочется предугадывать, спасает знание о том, что нож и вилку после еды следует класть параллельно, расположив ручки с правой стороны тарелки. Глядя на этого человека, который во время ужина кажется ей необычайным счастьем, несчастьем и загадкой, она осознает: сейчас началась жизнь, а все прошлое было только подготовкой к ней.

А он думает: как она красива, даже когда жует.

А теперь?

А потом они, не сговариваясь, снова направляются домой. «Домой» и для нее теперь означает: назад, к нему.

Снизу они поднимают глаза на по-прежнему ярко освещенные окна.

Может быть, он вышел вместе с ней из дому только для того, чтобы вернуться. Чтобы предаться иллюзии, будто все, что ему так хорошо знакомо, привычно и ей тоже. Она уже совершенно уверенно, не дожидаясь его, первой направляется в гостиную, пока он идет в кухню за второй бутылкой вина. Когда он приходит в комнату, она стоит у окна. Подоконник такой низкий, что запросто можно выпасть, думает она. В доме напротив тоже кто-то еще не спит, говорит она. Наш друг, говорит он, художник. Она наверняка замечает, что он сказал «наш». Ничего, думает он, пусть знает, во что ввязывается. Она оборачивается к нему. Он держит в руке пластинку, в уголке рта у него свисает сигарета. «Да вынь же из пасти трубку, мерзавец и негодяй!»[4] Вот это «Реквием». Наверное, он сейчас не очень подойдет, говорит она. Сейчас, сказала она. Мертвые, которые покоятся в земле, не спят, они ждут. Хорошая музыка всегда подходит, говорит он и вынимает изо рта сигарету. Тогда да, говорит она. Он вытаскивает пластинку из полиэтиленового конвертика и осторожно проводит щеточкой по бороздкам, а потом кладет на диск проигрывателя.

И тут все гробницы становятся прозрачны для взора, и они переносятся на усыпанное могилами кладбище, и остров живых оказывается не более чем клочком земли у них под ногами. Пока она снимает с него очки и откладывает в сторону, а он впервые заключает ее в объятия, человечество молит ниспослать ему покой и вечный свет. Она берет его лицо в ладони и целует, едва-едва касаясь. Тут к небесам возносится одинокий юный голос, он славит Господа, ведь если он восхвалит Господа, то Господь, быть может, пощадит его. Какое же гладкое на ощупь нагое девическое плечо, как точно оно входит в его ладонь во время этой молитвы, он до конца своих дней этого не забудет. «К тебе придет всякая плоть», да, именно так, еще успевает подумать он, а потом погружается в забытье. Поцелуи, хоры, ее волосы, миг перед самым концом Вступления, настойчиво повторяемая мольба живых о мертвых: «Даруй им свет вечный!»[5] – затихающая под сводами пустой церкви. Ответ люди должны дать себе сами, мрак по-прежнему царит там, где живут они, их желания бессильны. Он прерывисто дышит, и она прижалась к нему щекой и тоже прерывисто дышит.

Но вот призванные в гробницах пробуждаются, стягивают на груди саваны, дабы прикрыть свои кости, которые вот-вот вознесутся к небесам, kyrie eleison, смилуйся, Господи, шепчет она ему и улыбается, а потом впивается зубами ему в плечо, она что, хочет вырвать кусок мяса, безумная? Мертвые воспаряют к небесам в своих клубящихся одеяниях, а два человеческих тела превращаются в единый ландшафт, который нельзя узреть, можно лишь осязать ладонями, в нем существуют бесчисленные пути и дороги, вот только бежать из него нельзя, ты же знаешь, говорит он, сейчас начнется «Dies irae», День Гнева, нет, говорит она и