Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
И я почему-то прижимаюсь, падаю в эту распахнутую теплоту, готовую принять и укрыть полами пиджака, хранящего выманивший нас сюда секретик и резкий запах взрослого мужчины на пороге первой старости, прячущийся за парфюмом, который он вряд ли выбирал самостоятельно.
– Ну-ну, Катерина… Ну, девочка…
Чувствую, что уже намочила ему рубашку, и от этого совсем теряю самообладание, начинаю тихонько всхлипывать. Щекой, прижатой к его груди, я чувствую под тканью приятной на ощупь рубашки пружинящее покрывало волос – а на голове нет совсем, вот так несправедлива жизнь, даже к мужчинам иногда тоже.
Я бы сдержалась, честное слово, я сдержалась бы, я вообще бы ничего такого, если бы он не начал меня жалеть, если бы не звал, как папа, Катериной, я вообще даже близко не стала бы плакать.
Он даёт мне ещё выпить, гладит меня по лопаткам, родительски прижимает – успокойся, девочка, успокойся, – а я хлюпаю, я изо всех сил хлюпаю и шмыгаю, потому что не хватало только сопельных пузырей к этой зарисовке.
– Надо умыться, пойдём. – Он аккуратно тянет меня туда, вниз, к раковинам у столовой, где, судя по мелодике интонаций, дошли до стихов, и я отчаянно мотаю головой: только не туда. Лучше обратно в зал, на сцену, куда угодно, только не туда, где при понятых будет зафиксировано время моего окончательного проигрыша.
Леся говорит, что быть девочкой – это когда ты ведёшь войну, выигрываешь, проигрываешь, а оппонент твой даже и не знает, что вы воюете.
Но мой оппонент знает, мой оппонент знает всё про меня, он задаёт правила, даже когда он не рядом, а там, в преисподней, внизу. Встряхнутая перспективой встречи лоб в лоб сейчас, в слезах, я нащупываю обиду и злость, всю неделю прячущиеся и перепрятывающиеся от меня, и зову поближе. Хочется плюнуть на них туда, закричать какую-нибудь гадость, подставить подножку, сделать что-нибудь такое, такое!
Но как только их голоса начинают, приближаясь, прорезываться из мутноты – я бегу. Бегу в единственное безопасное место (спуск вниз они заблокировали, на празднике догонят, спортзал закрыт) – наверх, на чердак, по узкой, почти вертикальной лестнице, к мальчишеской раздевалке.
– Это нужно? – Забравшийся за мной и чуть запыхавшийся Муравей протягивает ключ. Сегодня мне повезло с сообщником.
– И это. – Я беру у него фляжку, замок приятно щёлкает, в ушах стучит.
Он перехватывает, отпивает тоже, заходит и запирает за нами дверь:
– Мы прячемся?
Я киваю, и мы смеёмся, хорошо смеёмся, весело. Он протягивает руку и стирает задержавшуюся слезинку с моей щеки.
– Не прячьтесь, Катерина, нельзя прятать такую красоту. Смотрите, эти оболтусы даже не удосужились заныкать пачку!
Я разворачиваюсь: у маленького, неожиданно высокого окошка – мне даже не заглянуть – пачка сигарет. Только тут я обнаруживаю, что изрядно уже пьяна, – курить хочется больше жизни.
– А обидчикам нужно мстить. – Десятки его пальцев змеями расползаются по моему телу, тянут меня назад, притягивают к себе, вдавливая в мягкий живот, и ниже, тверже, теплее. По шее расползаются очаги горячих, мокрых поцелуев, от уха по сухожилию вниз к плечу, где он уже расчистил пространство, аккуратно, заботливо стянув платье с моего плеча – так красиво, так неуместно красиво. Ужас, восторг, страх, желание, ещё ужас, эхо слёз, стихов, злости – он берёт меня на руки, продолжая целовать в плечо, совсем легко берёт и так по-взрослому, бережно, кладёт на мат.
Я возвращаю себе контроль над сознанием только тогда, когда и контроль над ситуацией, ответственное положение, достаётся мне. Он ложится поудобней, закрывает глаза, темп снижается – Муравей, отсюда и суета, – только теперь у меня появляется время оценить обстановку.
Фрикции, амплитуду которых теперь создаю я, помимо очевидного, отдаются в мысочки, служащие мне основными точками опоры и жарко натирающиеся о неудобные, на размер меньше, мамины сапоги. Зелёная плесень стен пропитана запахом созревающих – боюсь, что иногда прямо тут – мальчиков. Во всех углах, точно для какого-то подросткового обряда, разложены фантики, пёстрые упаковки чего-то хрустящего или сладкого. Прямо у головы, на которую теперь мучительно неприятно смотреть, лежит неожиданно длинный ботинок, трагически расставшийся с подошвой. Хочется курить и почему-то беляш.
Становится ясно, что эта партия так и останется в стадии миттельшпиля.
Боже, я надеюсь, что он уснул, а не умер прямо подо мной!
Слезаю, отметив про себя, что этот вектор движения оказался даже приятней, натягиваю колготки – ну конечно, порвал. Подтягиваю наверх, как рейтузы в детстве, глупо растопырив ноги, без вот этой капроновой суеты со складочками – чтобы новая, круглая, как лунный кратер, дырка была прикрыта платьем, которое, чему теперь я рада (хоть чему-то!), я даже не расстегнула.
Всё-таки лучше бы умер. Лучше бы сдох от сердечного приступа, а не уснул, уснул, господи, он просто уснул прямо в процессе!
Во фляжке пусто, в пачке на подоконнике, которую я нащупываю рукой, вляпываясь в чьи-то использованные жвачки и плевки, – тоже. Всё кончилось, всё, а он – нет. Господи, какой же позор, он даже храпит.
Аккуратно, чтобы – мне даже думать об этом стыдно – не разбудить, залезаю в карман жутко испачканного в пыли пиджака. Как самая настоящая клофелинщица, вынимаю оттуда ключи, отпираю дверь.
Хочется помыться, смыть с себя все запахи и следы прямо с кожей, сбросить старую, как змея, расстегнуть молнию, как на платье, надеть новую. Никогда больше не видеть эту.
Уже выйдя из раздевалки, останавливаюсь и, проклиная себя, кроме всего прочего, за мягкосердечность, возвращаюсь к телу. Из внутреннего кармашка достаю его носовой платок, ещё немного влажный от пота, обильно производимого его лысиной, и, расправив, как скатерть, прикрываю им место происшествия – мало ли, он всё-таки директор.
На крыльце школы англичанка в костюме цвета фурия и шубе, прикрывающей ноги до колена, а руки до локтя – совершенно не разумно, но, видимо, очень красиво. Что-то остервенело, иначе не скажешь, печатает в телефоне растопыренными пальцами с до смешного длинными ногтями. Я не видела её раньше, не считая её заигрываний с барменом сегодня, перед тем как я совершила своё стремительное и незавершившееся падение. Впрочем, возможно, это эффект от такого яркого костюма. Нет, это – фуксия! А Фурия – богиня мщения. Вот бы Витя сейчас оценил: думал, я не запоминаю всю эту его мифологию!
Мы с Фурией одновременно спрашиваем друг друга про сигареты, которых ни у кого из нас нет, и она так хорошо улыбается мне, что становится чуть-чуть полегче. Курить всё ещё хочется, почти
