Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

смотрит змеино, довольно, ему нравится, как Игорь говорит. Меня как будто здесь и не было, меня даже взглядом не удостоил. Уверенным жестом берёт Игоря за руку:

– Ты умеешь шить? Вот этими вот самыми руками? – Отпускает, чудесно смеётся. Выбрал новую жертву. – Может, ещё и вышивать умеешь?

– И вышивать, и даже могу сделать настоящую кольчугу. – Лесть попадает куда надо, крючок заглочен.

– А я слышал, что в школе вроде как есть какой-то исторический музей…

Ян слышал, Ян даже видел, но жертву нужно отбить от стада, нужно увести из шумного места туда, где его речи будут слышней и медовей, где ничто не будет заглушать аплодисменты. А потом, когда спутник уже совсем расслабится, можно будет сделать всего один точный укус в приоткрытое нежное нутро. Я уже не раз видела, как он делает это, какое удовольствие получает от чужой боли, высасывая поцелуем дементора радость у того, кого только что очаровывал.

– А под нами как раз. Ты не был? Там довольно интересно, в основном, конечно, все стандартно, краеведческая часть, но есть парочка любопытных штуковин. Хотите покажу?

Игорь смотрит на меня, и Ян – впервые за вечер, впервые за пять дней – тоже смотрит на меня. Смотрит так, что я качаю головой: нет, мне нельзя, мне с вами, оказывается, нельзя. Они уходят, и я залпом допиваю бокал экономного казённого вина.

Твоя половина, моя половина.

Была бы машина, я уехала бы тогда ещё ночью, а так пришлось дожидаться утра. Собрала вещи – было бы что – и ушла до того, как он проснулся. Уже обувшись, подумала, что моё исчезновение без комментариев будет выглядеть совсем уж скандально, – вернулась, оставила на кухонном столе записку, что мне надо до уроков заехать домой. Видимо, получилось всё равно скандально: сегодня уже пятый день обоюдной тишины. Даже в школе я его не видела – впрочем, впервые за длинную осень и не искала.

Мне хотелось бы думать, что я такая женщина, которая хлопаньем дверей поднимает себе цену, но я знаю, что нет, и знаю, что из нас двоих он – ценность. Бессовестная, мучительная ценность, которую я прямо сейчас упускаю из-за своей не настоящей даже гордости.

Хотя и он мог бы, хоть немножечко, пойти навстречу.

– У тебя даже лицо меняется, когда он рядом. – Рома протягивает мне новый бокал.

Не сомневаюсь, что так оно и есть, но это не Ромино дело.

Расправляю плечи, встаю ногами шире, крепче – всегда работает, с медведями, муравьями, детьми. Мне сейчас только его снисхождения не хватало.

– Не нужно меня оценивать, окей?

Рома хмурится и даже отступает на полшага.

– Прости, я и не собирался. – Подумав, добавляет: – Я звонил. Вчера. Позавчера.

Ой, господи, ещё и ты звонил. Я видела, что звонил, но куда мне было ещё и это вместить?

Оглядываюсь в поисках того, за что можно было бы зацепиться и улизнуть, сбежать от всей этой милоты, совершенно мне не подходящей. Встречаюсь взглядом с директором, улыбаюсь, немножко даже чересчур приветливо: ой, видишь, Ром, там, кажется, со мной хотят поговорить. Отчаливаю в сторону Муравья, собираясь свернуть на полпути, но тот, похоже, и правда хочет: тоже откалывается от своего кружочка с женщинами мне навстречу.

– Катерина, вы чудесно выглядите сегодня. – Он четвёртый мой собеседник-мужчина за десять минут и первый, кто сделал мне комплимент. Интересно, что именно «Катерина», меня так только папа зовёт. – Вы всегда прекрасно выглядите, но теперь нечастое удовольствие увидеть юную девушку в платье.

Неожиданно для себя я мгновенно таю от таких несложных поглаживаний. Не зря я мёрзла без машины в платье, не зря откопала у себя целые колготки! Он касается моего плеча:

– Очень рад, что вы здесь, мы ведь с вами даже толком не познакомились за полгода.

Полгода, они же четыре месяца с сентября по декабрь. В школе своя система исчисления времени.

В зале шумно и музычно, что весьма сокращает дистанцию между директором и девочкой с продлёнки. За десять минут мы успеваем три раза выпить за знакомство и сменить бокалы.

Где-то внизу Ян очаровывает своего нового друга, чтобы напитаться, насытиться его восхищением и отправить в отставку через неделю, две, месяц, на сколько там хватит. Когда я рядом с ним, свет этих софитов попадает и на меня, а теперь, когда я отлучена, отторгнута, выгнана, я снова остро чувствую, до чего я обычная серенькая девочка. Татуировка под грудью, сделанная тайком в Анапе, стащенный в четвёртом классе браслет с медвежонком, который так и лежит, наверное, прикопанный во дворе (не решилась принести домой), и три тетрадки так себе стишков – вот и всё, что у меня есть интересного.

– Катерина, несмотря на вашу прекрасную, безусловно, улыбку, я вижу, что вы тоже не очень-то в настроении. Я угадал?

– Тоже? – Не то чтоб мне невероятно интересно узнать о директорских горестях, но уж точно не хочется рассказывать о своих. Муравей разводит руками, мол, что поделаешь:

– Праздник хороший вышел, конечно, но я всё-таки не только директор, но и мужчина. – Пока я обдумываю, что это значит, он обводит зал глазами, притормаживая на баре, всё ещё захваченном розовой англичанкой, допивает очередной бокал, высоко запрокинув голову, и, наклонившись ко мне поближе, уже смеясь, говорит:

– А на винишке-то мы и сэкономили, вы заметили?

Похоже, несмотря на эту экономию, винишко вполне решает свои задачи и достигает своей цели в его лице. Он директорским платочком из внутреннего кармана пиджака протирает испарину на лбу. Помимо платочка, в кармане оказывается ещё и небольшая фляжка, которую он мне радостно демонстрирует, как фарцовщик, распахивая пиджак:

– У меня есть кое-чего получше. Вам не кажется, что нужно проверить, как там в коридоре дела?

Это виски или коньяк, что-то из того, что пьют взрослые мужчины, терпкое. Мы стоим у лестницы, облокотившись, как на мосту, на холодные перила, я возвращаю фляжку. На резиновом покрытии поручня кто-то старательно проковырял надпись «Настя+» – дальше не доковырял. А возможно, Настя просто самодостаточная, сильная и независимая.

Снизу раздаётся не по-учительски заливистый смех историка. Даже странно, что он умеет так смеяться.

Что говорит Ян, не слышу, только интонацию – ещё не снисходительную, ещё сочную, яркую, доверительную. «Вот это да, ничего себе», – может, не именно это, но что-то такое же восторженное отвечает ему его паства.

Заусенцы на пальцах у директора, которые я так внимательно разглядываю, затуманиваются, расплываются. Он замечает это, хотя я очень стараюсь не моргать, чтобы случайно не выронить их, растекающиеся набухающими каплями по кромке