Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков
– Будьте здоровы, Петр Агеевич! За неожиданное знакомство! – кукольным голосом произнесла кудрявая сестричка в красном.
– Обоюдно, Римма Вениаминовна! «Нас случай свел, и звался он судьбою!» – завывая, как поэт, ответил Добрюха и потянулся к ним рюмкой с более серьезным напитком, ведь хаш обладает целительными свойствами только в сочетании с водкой. Так, по крайней мере, уверяет Башашкин.
Сбоку от пирующих пристроился Мишаня, он жадно питался, как всегда, набив до отказа рот и озираясь в страхе, что его прогонят или отберут харч. Из «соньки», стоящей на полу в опасной близости к краю веранды, лился ванильный голос:
Не бродяги, не пропойцы,
За столом семи морей
Вы пропойте, вы пропойте
Славу женщине моей!
Вы в глаза ее взгляните,
Как в спасение свое,
Вы сравните, вы сравните
С близким берегом ее…
– О, попутчик! – воскликнул, увидев меня, труженик Центросоюза. – Как жизнь молодая?
– Нормально.
– Присоединяйтесь к нам, юноши!
– Не надо, Петр Агеевич, портить молодежь! – томно предостерегла гладко причесанная сестра в голубом халатике, игриво покачивая лазурной плетеной босоножкой, висевшей на миниатюрной ступне.
Ноготки на ногах были тоже перламутровые. Такой дотошной верности избранному цвету мне еще видеть у женщин не приходилось.
– Инна Борисовна, к порокам надо привыкать с отрочества.
– Спасибо, у нас дела… – вежливо ответил я.
– Знаем мы ваши дела! Судя по экипировке, отправляетесь на поиск приключений? Хорошее дело! – засмеялся снабженец. – Попутного ветра!
– Очень милые, стильные мальчики! – согласилась сестра в карминных босоножках, из которых выглядывали ровные пальчики с алым педикюром.
– Римма Вениаминовна, «нет рассудительных людей в семнадцать лет среди шлифующих усердно эспланаду!» – снова продекламировал наш начитанный попутчик.
– Это Пастернак? – живо спросила сестра Бэрри, закидывая ногу на ногу так, что голубой халатик недопустимо распахнулся.
– Нет, Инна Борисовна, это – Рембо!
– А что такое эспланада? – уточнила другая.
– Французский бульвар, Римма Вениаминовна.
– Ах, снова хочу в Париж! – широко улыбнулась она, стараясь показать все свои отменные зубы.
– Вы там уже были? – вскинул брови Добрюха.
– Нет, но уже хотела.
– А почему бы так и не сказать: бульвар? – тряхнула кудряшками Инна Борисовна. – Зачем эта непонятная «эспланада»?
– Потому что это поэзия! А стихи без рифмы – как женщина без маникюра! – засмеялся Добрюха. – Ну, юноши, за ваши будущие победы на любовном фронте! – провозгласил Петр Агеевич, высоко поднял рюмку и выпил, сморщившись.
– Ребята, вы хоть по чурчхеле-то возьмите! – предложила Римма, а Мишаня, заслышав про такое расточительство, глянул на нас почти с негодованием.
…Возле калитки, под кухонным навесом, стряпала Машико, а дочь ей помогала. Лица у обеих были насуплены, к тому, что происходило на веранде, они демонстративно повернулись спинами и нас вроде как и не заметили, только Карина успела бросить на праздношатающегося кузена косой взгляд.
– Алану привет передать, если встречу? – мстительно поинтересовался Ларик.
– Обойдусь без помощников! – был ответ.
Мы вышли за калитку и повернули налево, так ближе к вокзалу. Улица Орджоникидзе, делая петлю, извивается между участками, кое-где она сужается до хлипких мостиков, соединяющих каменные берега той самой речки, что бурно впадает в море через трубу. Там, в питательной мути, я сегодня безуспешно выслеживал лобанов. Справа дома, теснясь, уступами лезут вверх, и чтобы рассмотреть человека, стоящего на балконе, надо задрать голову. А слева, наоборот, овраг, видны одни крыши, новенькие, крашеные, и старые, худые, кое-как залатанные толем или мятой жестью. Вдоль заборов густо растет ежевика и лаврушка. Если найти просвет и заглянуть, можно рассмотреть внизу мощеные дворы, где постройки жмутся друг к другу, как мебель в коммунальной комнатушке. В одном месте я увидел длинный накрытый стол, а за ним тесно сидящих людей, одетых в черное. Старик, держа в узловатой руке граненый стакан с красным вином, медленно говорил что-то грустное, обращаясь к большой фотографии молодой улыбчивой женщины.
– Тут кто-то умер? – спросил я.
– Да, год назад… – ответил Ларик. – Аборт неудачно сделала.
– Ты-то откуда знаешь?
– Это все знают.
Мы шли вниз, смакуя чурчхелу. Внешне она похожа на маленькую колбаску, вроде охотничьей. На самом же деле это нанизанные на нитку орехи, облитые густым виноградным варом. Невероятная вкуснятина! Лучше только кремлевский пломбир, который продается в «Детском мире».
– Ну и как тебе сестры Бэрри? – спросил мой друг, когда мы, перейдя через самый длинный мост, спускались к железной дороге.
– Они же старые… – удивился я.
– Ты ничего не понимаешь, в самом соку! А мужику теперь копец…
– Почему?
– Мурман не простит – точно прирежет.
– За что?
– Нельзя кадрить чужих телок.
– Он что их – купил?
– Может, и купил…
С пригорка открывался вид на лазурное, искрящееся море. Солнце еще пекло, но уже не так сильно, как днем, тени удлинились, в глазах зарябило. На горизонте виднелся маленький белый силуэт теплохода, вблизи, вероятно, огромного.
– «Максим Горький», – со знанием дела сообщил Ларик. – В Стамбул пошел…
– Откуда ты знаешь?
– Сегодня понедельник. Один сухумский пацан спрятался в трюме и за границу смылся – в Турцию.
– Зачем?
– У вас в Москве все такие тупые? Там же другая жизнь.
– Конечно, другая. Там безработица!
– Ага, и негров линчуют.
– Там нет негров.
– Правильно. Там армян режут – и правильно делают.
Мы перешли через железку, на перроне напились, склонившись над фонтанчиком, бившим из чугунной чаши, и спустились к шоссе. Мимо проносились, обдавая горячим бензиновым ветром, автобусы, грузовики, легковушки. Проводив жадным взглядом белоснежный автомобиль, Ларик цокнул языком:
– 412-й! Класс! Эту хочу!
– Хотеть не вредно, – усмехнулся я.
Новая, 412-я модель, взамен старых горбатеньких «москвичей», появилась на дорогах недавно, и я с удивлением заметил, что здесь, на Кавказе, 412-х больше, чем в столице. Вообще, мне кажется, тут люди живут богаче, чем у нас в России. А мой друг тем временем мечтал вслух:
– Закончу школу, пойду к Мурману и заработаю на «москвич»! Знаешь, сколько у него денег? Он однажды при мне считал выручку за день. Вот такая пачка! – И афонский мечтатель показал пальцами толщину книги «Женская честь».
– Если украл больше десяти тысяч, могут расстрелять… – вспомнил я телефильм про расхитителей народной собственности, очень понравившийся Тимофеичу.
– Мурман – друг прокурора.
– А он в самом деле может Петра Агеевича… прикончить? – осторожно спросил я, нарочно выбрав самое безобидное слово из тех, что означали убийство.
– Как нечего делать!
