Бык - Олег Владимирович Кашин
Снился опять Гаврилов. Прикованный к кровати одним наручником, умирал, низ живота в крови, и Валентина во сне подумала, что не хватает орла, который садился бы на кровать и клевал ее мужу печень. На кровать тем временем сел узбек, спиной к Валентине, и она очень хочет рассмотреть его лицо, но узбек к ней не поворачивается и молчит. Тяжелое долгое молчание, стоны Гаврилова. Узбек, повернись, покажи, мать твою, личико!
Это она во сне так и подумала — «мать твою», и потом эхом внутри: мать, мать. Узбек, мать, мать, узбек, мать драконов, мать узбеков, — Валентина вскочила с кровати. Мать! Твою мать!
У нее ведь и узбеков знакомых не было, кроме одного, одной. Господи, и как могла забыть. Зельфира писалась татаркой, но в рейтингах «Сто самых влиятельных узбеков» появлялась постоянно, всегда на верхних строчках. Самая влиятельная узбечка в мире, Валентине повезло учиться музейному делу у нее, еще давно, в российские времена, в Москве. Время от времени и сейчас ей позванивала, с праздником поздравить или спросить что по работе. Кажется, она теперь в Кенигсберге заведует местным музеем искусств, бывшим филиалом Третьяковки, который сама же когда-то и придумала. Самая влиятельная узбечка наверняка подскажет путь, но по телефону такое не выясняют, надо ехать.
Валентина подумала, что не хватает орла, который
садился бы на кровать и клевал ее мужу печень.
Села в кровати, достала телефон, дозвонилась сразу — и все отлично, Зельфира на месте и будет рада встретиться хоть сегодня, теперь можно бронировать билеты и дальше в аэропорт, не надо откладывать.
Вот только кенигсбергский рейс в два часа дня, а сейчас только десять, а она не забыла и про Architectural Digest, лондонская редакция — но там три часа разницы, у них сейчас семь. Хорошо, пока собираемся в дорогу. Если одним днем, то можно и с рюкзаком, без чемодана. Следствие ведут колобки, как там звали того детектива — Капуста? Получается, не справился профессионал, а она, хрупкая женщина, справится, есть уже две зацепки, и хотя одна, самая серьезная, с верблюдами, могла в лучшем случае только вывести на картину (и хорошо, найдет она картину, и как — силой, что ли, отберет в той усадьбе?), вторая — вообще, если разобраться, смешная: приехать к давно обрусевшей узбечке и спросить ее, не знает ли она, кто из ее соплеменников практикует похищения министров культуры в Китежской республике либо их убийства на французских трассах? Посмотрела на себе в зеркало — эх, мол, Валя, мастер ты бессмысленных поступков, но рюкзак уже на спине, и в кармане паспорт все с тем же быком на обложке. Поехали, с Богом. Петечку к маме, подробности потом.
Глава 57
Англичанам позвонила уже из аэропорта, со второй попытки получилось, автоответчик заткнулся, ответила женщина — да, пожалуйста, чего вы хотели. Валентина объяснила — заинтересовалась репортажем об усадьбе с речным тоннелем, и человек, которого она представляет, хотел бы обсудить возможность приобретения здания, поэтому Валентине нужны контакты лучше самого нынешнего владельца, но можно и его представителя, юриста там или еще кого-нибудь.
Женщина на том конце перебила:
— Вам нужны контактные данные?
— Да.
— Простите, но это невозможно, защита персональных данных, мы стараемся соблюдать все требования.
Валентина еще поуговаривала, надеясь, что ее английский вроде бы позволяет вести такую хитрую беседу, что, мол, вы же понимаете, что имеющихся в вашем материале подсказок достаточно, чтобы найти это здание без вашей помощи, то есть телефон владельца я все равно найду, а так бы вы мне помогли, доброе дело бы сделали, — и не заметила, когда женщина бросила трубку. Она просто не знала, что план Б у Валентины есть и на этот случай — имя фотографа она записала еще с вечера, Саманта Дрю, и даже нашла ее аккаунт в инстаграме — блондинка за пятьдесят, широкая («стоматологическая») улыбка. Личные сообщения открыты. Валентина написала ей и прошла в салон самолета.
Глава 58
В этом городе они с Гавриловым делали пересадку по дороге в Париж, последнюю в его жизни, но это только аэропорт, все остальное она видела только на картинках — старинный собор с могилой философа-идеалиста Канта, набережная с историческими кораблями, пришвартованными у морского музея, восстановленный тевтонский замок с острым шпилем и вплотную к нему — тоже новодельная двадцатиэтажная коробка бруталистского дома советов, зачем-то снесенного незадолго до распада России, уже посмертно признанного одним из самых значительных произведений мирового социалистического модернизма и теперь отстроенного заново. Остров посреди города, советские многоэтажки, вдалеке огромный стадион и чуть в стороне от него музей, который Валентина видела только на фотографиях, и который в жизни оказался меньше, чем она ожидала, но, видимо, поэтому и симпатичнее.
Зельфира подошла к ее столику в музейном кафе уже со своей большой чашкой, пожаловалась — никак баристу нормального не найдем, эту бурду пить невозможно, а ты что, чай пьешь? Вот правильно. Валентина встала, женщины обнялись. Разговор как-то сам собой пошел о делах музейных, о последних выставках в Европе («Тициан в Прадо был хорош!»), даже о политике. И про Гаврилова Зельфира вспомнила сама, потрогала Валентину за руку — бедная ты, бедная. Валентина плакать не стала, есть дела поважнее. Спросила, сколько еще у нее времени на разговор, Зельфира махнула рукой — я тут главная, времени сколько хочешь, рассказывай. Валентина рассказала все, и про подмену, и даже про верблюдов.
— В общем, я даже не знаю, какого совета от вас хочу, просто чувствую, что все как-то очень близко, на виду, а вы человек мудрый, и глаз у вас не замылен. Вот где мне искать? Может, в Ташкент поехать, в полицию — они там могут знать?
Зельфира мотнула головой.
— Знаешь, на востоке в полицию бессмысленно, и не помогут, и вообще себе дороже. Но я подумаю, просто подожди, вот сейчас помолчим минутку, и я подумаю, давай?
Валентина кивнула, Зельфира наклонила голову и выразительно замолчала. Подняла голову — вспомнила!
— Алайский базар, Валя, Алайский базар. Я не помню, как его зовут, но он там лепешками торгует. Сама не встречалась, но много раз слышала — если какой-то узбек кого-то обидел, или
