Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский
– Это с пароходов, – пояснил Голубь, – это уже последние, плывут из Москвы в Казань. А ты как будто никуда и не уезжал. Я смотрю, у тебя уже нет каких-то симптомов, идешь и дышишь легко. Но все равно надо будет все проверить завтра.
– Немцев всегда больше всего, прямо сорок первый год какой-то, – сказала его подруга в очках и добавила мечтательно: – На теплоходе хорошо, весело… Мы, бывало, тоже когда-то плавали, но теперь стало очень дорого.
– Мы на будущий год тоже проплывем до Нижнего, Люся, я же тебе обещал…
До сих пор она молчала и сказала на перроне только: «Здрасте, очень приятно, мне Паша рассказывал о вас», хотя видно было, что ее все время подмывает сказать что-то еще. На ней было платье, какое носила моя бабушка, оно делало фигуру, расплывшуюся еще в школе, еще более неопределенной, но очень женственной, мягкой. Ее плащ Голубь нес в руке – несмотря на ветер с реки, было тепло. Они повели меня через город, чтобы я успел хоть немного им насладиться, в больницу, выходившую старинным фасадом на набережную. По ней тоже прогуливались немцы и, чуть их сторонясь, ходячие больные в трико, а еще у некоторых на головах были шапки из газеты, хотя вечернее солнце уже не пекло. Будь я тоже немец, я бы выбросил все матрешки, приобретенные на многочисленных речных стоянках, и прихватил бы только пачку русских газет и купленный контрабандой рецепт, как делать из них такие вот шапки.
Налюбовавшись Волгой, от которой сквозь золото береговых деревьев в самом деле было не оторвать глаз, мы обогнули здание больницы (парадное крыльцо с набережной было предусмотрительно заперто), миновали проходную с охраной и поднялись на второй этаж по старинной чугунной лестнице.
– Это один местный купец построил в подарок городу в позапрошлом веке, – пояснила Люся, взявшая на себя роль гида. – А от нынешних дождешься…
– Да, – сказал Голубь, поворачивая ключ в двери, – с финансированием есть проблемы. Я в понедельник как раз за этим в Москву. Так, теперь садись и рассказывай. Анализы ты не забыл забрать и прихватить с собой, как я тебя просил?
– Да. – Я достал несколько листков из сумки. – Ты тут разберешь по-французски?
– Тут как раз все понятно, тут цифры.
Голубь углубился в показатели, но так, словно прятал глаза, не решаясь сообщить мне что-то важное. В кабинете он надел халат, но не застегнул его, а оставил распахнутым, и я про себя отметил, что он как-то потолстел, что ли, или еще что-то такое с ним произошло, но, во всяком случае, он стал менее прозрачным.
– Все в норме для твоего возраста, – сказал он. – Ну, завтра мы тебя еще посмотрим как следует, но тут я не вижу ничего подозрительного.
– Все прошло, как только я оказался на родине, – сказал я. – Только теперь мне кажется, что болеют все вокруг.
– Вылечим! – сказала Люся. – У нас такое оборудование, какого и в Европе нет, и даже в Москве такого не видели. Вы завтра сами убедитесь.
– Ну, видишь, я теперь начальство, – невпопад сказал Голубь, снова отводя глаза. – Я теперь в операционную не захожу, реанимирую не больных, а больницу.
Я молчал, не зная, что на это ответить. И кому: это был какой-то другой человек.
– Паша очень устал работать анестезиологом, – пояснила за него Люся, которая тоже успела куда-то выскочить, чтобы надеть поверх платья не совсем свежий белый халат. – Когда вы даете наркоз, вы никогда до конца не уверены…
– Подожди, Люся, ты же только повторяешь, что я сам тебе рассказывал, – сказал он с легкой досадой. – Ну да, тот обгоревший ушел, я переборщил, хотя, дай я меньше, он бы мог уйти от болевого шока, а это еще хуже. И таких не один и не два, и я их всех помню – не по именам, но лица, маски… но дело совсем не в этом…
– Он не любит об этом говорить, но он боится крови, – сказала Люся, понизив голос и глядя на него сбоку, как на бога. – У него у самого неважная свертываемость крови, и ему всегда было страшно в операционной, но он себя преодолевал…
– Ну, все не так драматично, Люся, – сказал Голубь. – Это же не настоящая гемофилия, к тому же есть лекарства. Просто болезни мне интересней, чем травма, потому что калечат себя люди сами, своими руками, а болезни им для чего-то ниспосылаются, что ли… Вот, та же кровь, зачем у меня плохо свертывается?.. – Он повернулся ко мне: – Ладно, это пустое, а мы же тебя даже не покормили, надо было в ресторан, а мы-то… Больничное, впрочем, тут тоже хорошего качества, ужин был в шесть, а сейчас семь, можно еще попросить, там всегда остается, тебе принесут.
– Какой ужин, у него же в восемь колоноскопия!
– Ах да, – спохватился Голубь. – Совсем я запутался с этими бумажками. Итак: эндоскопия, колоноскопия, эхокардиограмма, УЗИ… – Он выписывал все эти таинственные слова на бумажке. – Люся, поди, пожалуйста, внеси это все в компьютер. А потом проводишь его, пусть нянечка поставит ему клизму.
– Клизму?.. – возмутился я. – Ты про это не предупреждал.
– Да что вы как маленький, – сказала Люся совсем другим, не таким, как она говорила про Голубя, тоном. – Это вам же нужно. Ожидайте, я сейчас вернусь.
– Она хорошая очень, добрая, – тихонько сообщил Голубь, когда она исчезла за дверью. – Только ты это… Не надо с ней про Крым. Ну, понимаешь, тут у нас вообще все немного по-другому, в Ярославле…
Она уже вернулась, притащив халат и бахилы. Я их надел и взял сумку.
– Я к тебе еще приду потом, вечером, мне там рядом еще маму надо навестить, – сказал Голубь, словно снаряжал меня куда-то в дальний и рискованный поход. – Я тебе еще про Михиладзе должен рассказать, а ты мне про Бодрийяра…
Мы с Люсей пошли мимо огромных палат, где больные лежали впритык с открытыми дверьми то ли из-за духоты, то ли для контроля нигде не заметного тут медперсонала, а за дверью «не входить» уперлись еще в одну лестницу, уже узкую, по которой поднялись в короткий аппендикс на третьем. Маленькая комната, где мне предстояло ночевать, была со сводчатым потолком, в одном месте позеленевшим от протечки, но с туалетом и душем и с окошком, которое выходило в полузапущенный сад. По другую его сторону
