Возвращение - Елена Александровна Катишонок

увёз и свой пульверизатор, Алик называет его пшикалкой. Когда в пшикалке кончается одеколон, папа открывает пупырчатый флакон, переливает содержимое в пульверизатор, и по квартире разливается свежий горьковатый запах.

Привычные вещи, так не похожие на скудную больничную обстановку: кресло, стол под скатертью с бахромой — кому сказано, перестань портить вещь, если Ника плела косички из пышных кистей, — тарелка с надкусанным бутербродом, где твёрдый залоснившийся сыр торчал, как фанера, — со всеми хотелось поздороваться, коснуться рукой. Ещё хотелось позвонить Инке, но мама говорила по телефону, и Ника нечаянно заснула на кушетке, прижавшись щекой к вышитой подушке, до самого вечера. Проспала бы дольше, но помешал брат. Он вернулся из садика и сначала терпеливо ждал, когда Ника проснётся, но не выдержал и начал моститься рядом. От Алика пахло детским чистым теплом.

— Ты больше не уйдёшь в больницу? — жалобно спросил Алик.

— А ты скучал?

Он кивнул.

— Ага, скучал, а не пришёл.

— Мама не взяла. В твоей больнице карантина.

— Карантин, а не карантина.

— Не уходи больше, ладно?..

Больница сменилась школой. Пятый класс, вторая смена, чернильница-непроливашка, воткнутая в специальную дырку на каждой парте. Маленький колодец с засохшими пятнами чернил по краям — они тускнеют, отсвечивая то изумрудом, то бронзой как навозные жуки. Встряхнёшь её как следует, и непроливашка выплюнет россыпь фиолетовых клякс, как тогда на уроке ботаники. Кляксы высыхали, переливаясь, а Борька Лопухов у доски рассказывал о достижениях Мичурина.

— Иван Владимирович Мичурин… — Лопух остановился. — Иван Владимирович Мичурин…

— Дальше, Лопухов.

— …Мичурин, он… Он был очень близок к народу.

Ботаничка повернула голову.

— Ты учил?

Лопух оскорблённо замолк.

Анна Львовна была самой безвредной училкой в школе.

— Раз учил, расскажи о достижениях Мичурина.

Она подошла к окну, поправила очки. Борька чутко прислушивался к подсказкам.

— Продолжай, Лопухов.

— Он… Мичурин, значит, делал эск… икс… опыты, в общем, делал. С растениями.

— Не подсказывайте, он сам скажет, — училка ободряюще кивнула Борьке. — Да; так какие же эксперименты Мичурин делал с растениями?

— Прибивал, — с готовностью отозвался Лопух. — Он их это… прибивал, в общем.

К счастью, ботаничка была глуховата. Под вспыхнувший смех она бросила Лопуху: «Продолжай». Несколько человек шептали Борьке: «Скрещивал… скрещивал», а кто-то показывал сцепленные пальцы, но в это время в дверь просунула голову завуч:

— Анна Львовна, соберите анкеты, только ваши не сдали.

Ботаничка была классным руководителем пятого «А». Счастливый Лопух был отпущен на место, Аннушка раздала чистые листочки.

— Пишите: фамилия, имя, национальность, адрес, имена родителей, место работы.

Все с удовольствием зашумели. Училка шла между рядами парт, терпеливо поясняя:

— Пиши: домохозяйка.

— Старый адрес не надо — пиши новый, где живёшь.

— Обе национальности, конечно.

— Не все сразу! Поднимите руки, что непонятно.

Ника быстро заполняла листок. Подгурская Вероника, ул. Героев Революции, № 75, кв. 9… Мать, Михайлец Лидия, секретарь в КБ; отец, Михайлец Сергей, инженер-экономист… И тут она чуть не посадила кляксу — не писать же место работы «командировка» или «Ужгород», хотя инженер-экономист Михайлец именно там работал. Время от времени телефон длинно и часто звонил, и мама, захлопнув дверь, говорила громко и раздражённо.

Он ездил не только в Ужгород, но самые частые и долгие командировки приходились именно на этот город со строгим названием: уж я тебя!.. Скоро Ника привыкла к змеиному названию, да ведь уж — змея безобидная. Даже полезная: ловит мышей. Город Ужгород, наверное, стоит на горе, по склонам шныряют мыши, пытаясь добраться до вершины, но ужи не дремлют — охотятся день и ночь.

Кто читал эти анкеты, зачем их заполняли каждый год? Аннушка собрала листочки, заметила: «Тебе надо подтянуться по математике, Подгурская», — и не обратила внимания, что Михайлец Сергей, инженер-экономист, остался в анкете без работы.

Михайлец Сергей, в бытность свою папой, взялся подтягивать её по математике.

— Включи мозги! — орал он. — Это же элементарно — деление в столбик!

Он так разозлился, что забыл о мировой революции. Яростно отбрасывая листок за листком, он яростно вдавливал карандаш в листок, громоздя цифры. Приказ «включить мозги» вызвал у Ники противоположную реакцию: мозги отказывались включаться, замерзали, немели, как немеют на морозе ноги, когда долго ждёшь троллейбус. Они не отмирали, но мысли в голове были совсем посторонние: папины усы похожи на дёрн, такой аккуратный квадрат над губой, которая только подразумевается — её не видно.

— В остатке тринадцать; проверяем.

Это он проверял. Ника обречённо стояла рядом.

…осенью дёрн коричневый, а сейчас яркий зелёный. Усы темнее волос. Эта книга сильно наклонилась и сейчас упадёт, а другие повалятся на неё.

— За что тебе пятёрки ставили?! Ты ни черта не понимаешь. Идиотка!

Деление в столбик, с остатком и без, она легко усвоила, оставшись после урока с математичкой. Та не называла её идиоткой, не заставляла «включать мозги», зная, что Ника пропустила три месяца.

…Воспоминание о Михайлеце держится дольше чем запах его одеколона. Даже сюда, во франкфуртский аэропорт, проникло. Дома в коробке лежат школьные фотографии, недавно она их рассматривала. Борька Лопухов сидит за одной партой с отличницей Зиночкой — светлая коса, кружевной воротничок, серьёзное личико. Зиночка прижимиста, списывать не даёт и принципиально не подсказывает; занимается музыкой и коллекционирует фотографии артистов. А Лопух влюблён по уши, на то он и Лопух. Его вызвали на уроке литературы — исправить двойку в конце четверти.

— Ты, Лопухов. Кто написал «Муму»?

Борька скашивал глаза то вправо, то влево, но училка бдила зорко. Наконец его осенило:

— Герасим!

Обиднее всех кудахтала, заливаясь смехом, Зиночка. Училка озадаченно спросила:

— Почему ты так решил?

И Лопушок откровенно ответил:

— Так он же не мог говорить

…Гудки, гудки. Телефон не отвечал. Рейс откладывался. Множились и без того множественные грозы, хотелось спать.

14

Алик повернул голову к стене и в очередной раз удивился: у тела своя логика, ему дела нет, что не видишь портреты. Да в этом и не было нужды — лица прочно отпечатались в памяти.

После гибели отца мать увеличила его фотографию. Глаза с портрета смотрели недовольно, уши казались оттопыренными сильнее, чем при жизни, неаккуратным тёмным мазком вышли усы. Чёрный прямоугольник рамы отделил отца от всего вокруг — его не было не только в квартире и городе, но и в этом мире. Когда не стало матери, Алик заказал её портрет, благо снимков сохранилось много — фотографироваться она любила; рамку заказал такую же, чёрную.

Мама не плакала, получив скорбную весть. Он тоже сдерживал слёзы — чуваки не плачут — и всё же край пододеяльника у лица намокал. Я