Илария - Габриэлла Залапи

вид идеальные, умытые, причесанные, наглаженные, они точно знают, куда едут. А куда едем мы?

* * *

Шоссе, телефонные кабины, почтовые отделения, маленькие гостиницы, бары. День за днем. Мы часто останавливаемся на заправках — здесь они называются «Автогриль» — залить бак, перекусить сэндвичем, сходить в туалет. Мне здесь нравится. Внутри все цветное, яркое: горы конфет, корзины с едой, упакованные в хрустящую бумагу, короба с аудиокассетами, играми, плюшевыми игрушками. Пока я брожу между стеллажами, папа беседует с клиентами у барной стойки.

Что-что, а это он обожает.

Это сильнее его, ему необходимо с кем-нибудь поговорить. Все равно с кем.

И он как никто умеет завязать разговор. Начинает всегда с пары слов о пробках, погоде, а то еще с анекдота. Папа кому угодно развяжет язык, даже самым застенчивым с ним комфортно. Он выглядит как дома, когда, облокотившись на стойку, обращается к официанту. А еще он иногда паясничает, и его тут же окружают улыбающиеся лица. Мне больше нравится видеть его таким, довольным, со смеющимися глазами, чем волей-неволей выслушивать теории насчет людей.

Да, да, сейчас поедем. Последний глоток. Опять последний. Он пьет очень быстро, и, когда берет стакан, я не сомневаюсь, что, будь он слепым, делал бы это так же уверенно. И так же вздрагивали бы его губы. Мне кажется, он боится, что не успеет допить виски.

Он шепнул мне однажды, что это его лекарство, и ущипнул за щеку.

Скажи спасибо. Я благодарю бармена, со всеми прощаюсь.

On the road again[7]. Мы отходим от стойки вот так, сразу.

Шоу окончено, до свидания и спасибо.

Др-р-р, др-р-р.

* * *

Чего тебе хочется?

Не знаю.

Ты ничего не ешь.

Куда мы потом поедем?

В сторону Триеста. Я еще не знаю. Что-нибудь сообразим.

Будем ночевать в гостинице?

Я не люблю, когда приходится спать над барами в маленьких городках. Сама не знаю, что тому причиной, холодные безликие комнаты, которые я ненавижу, или бесконечные вечера за барной стойкой. Сидя на высоком табурете, я вполуха слушаю папины рассказы. Про скачки, про его приключения в молодости, когда он был военным. А в его рассуждениях о политике я ничего не понимаю. Мне больше нравится, облокотившись на стойку, рассматривать других клиентов; одни играют в карты, другие сидят в сторонке, неотрывно глядя в зеркало за бутылками, и у них отчего-то грустные глаза. О чем они думают? Почему молчат? Стесняются? Я сочиняю про них разные истории. Они одни, потому что поссорились с женой. Грустят, потому что умерла их собака. Я боюсь встретиться с ними взглядом, но мне хочется дать им понять, что я их узнала, что мы из одной семьи, мы молчуны. Когда это все же случается, я опускаю глаза, спрыгиваю с табурета и иду бросить монетку в музыкальный автомат или поиграть в электрический бильярд. Папа дает мне сколько угодно монеток, лишь бы я оставила его в покое.

Блям, бум, дзинь. Я уже здорово управляюсь с большими шарами в освещенной коробке под стеклом. Еще одну партию. Последнюю.

Так я оттягиваю время, когда он отправит меня в кровать.

Я не люблю эти комнаты. Мне в них одиноко. Бармены всегда говорят, мол, это только переночевать. Матрасы продавленные. Выбирая себе кровать, я прыгаю на ней и ложусь там, где яма поменьше. Плиточный пол холодит ноги, постельное белье сомнительной чистоты. Поднявшись, я не задерживаюсь, чищу зубы и ложусь, прижимая к животу Бирилло. Сон не идет, я жду папиных шагов, момента, когда он толкнет дверь и рухнет одетым на свою кровать. Еще несколько секунд, и его дыхание станет хриплым. Он спит как убитый. Мир для него больше не существует. В номере пахнет табаком и перегаром. Я открываю окно, расшнуровываю его ботинки, стаскиваю их вместе с носками, ставлю на ночной столик стакан с водой. Папа всегда засыпает на спине, скрестив на груди руки. Я снова ложусь в кровать. Упираюсь боком в угол матраса. Так и засыпаю на краю.

Утром мы уходим из номера рано. Кофе. Бриошь. Spremuta d’arancia[8] для меня.

Мы встречаем людей лишь мельком.

Где бы ни появились, не оставляем никаких воспоминаний, разве что смутный след в памяти вчерашних клиентов.

Мы садимся в машину, и папа включает радио. Я больше не спрашиваю, куда мы едем.

Дикторша по радио сообщает: «Передаем сводку погоды на девятнадцатое июля. В ближайшие двадцать четыре часа центральные районы Италии будут находиться под влиянием циклона. Он идет из Туниса и направляется к Восточной Европе. Затем ожидается улучшение погоды».

* * *

Знай твоя дочь расстроена что не может с тобой поговорить ТЧК Я опровергну все обвинения в похищении ТЧК Le bugie hanno le gambe corte ТЧК Что значит у лжи короткие ноги[9] ТЧК Чего ты этим добьешься ТЧК

* * *

Мы с папой живем профиль к профилю. Я знаю наизусть линию его носа, овальную форму ушей, торчащие из бровей волоски над самой оправой очков. Я даже умею распознавать его настроение по вздохам, жестам, ворчанию. Когда он покусывает толстую кожу вокруг ногтя большого пальца, значит, задумался и скоро захочет сделать una telefonata[10]. Если мы далеко от заправки, закурит, чтобы скоротать время. Он вскроет пачку легких сигарет, зажав язычок губами. Пальцами надорвет серебряную бумагу и постучит пачкой о руль, чтобы выбить сигарету.

Сколько было телефонных звонков, с тех пор как мы уехали? Сотни. Сколько дней прошло?

Ближайший выезд через три километра. Папа показывает пальцем на дорожный указатель. Заодно заправимся.

Телефонные кабины словно клетки на границе трех миров. Он начинает говорить, и я вижу, как пляшут в стеклянной коробке мамин мир, папин мир и мир автострады. Я не слышу разговора, но мне кажется, будто он играет в пинг-понг. Слова летают, отскакивая от стекла. Сигарета, сигарета, сигарета. Все заволакивает дым. Папа открывает дверь, придерживает ее правой ногой, опускает жетоны в щель аппарата. В этой комичной позе его тело преображается. Шея твердеет, вспухает, заливается краской, руки дрожат. Он нервно смеется. Жестикулирует, тычет пальцем в пустоту. Это будет продолжаться часами, и вернется он злющим.

Разговор заканчивается, я слышу, как папа кричит: «Не вешай трубку!»

Я вдыхаю и выдыхаю один раз, два раза, потом не дышу.

Стараюсь стать маленькой, еще меньше, как можно меньше.

Я дам тебе маму в следующий раз.

* * *

Когда кто-нибудь спрашивает папу,