Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко

Что всю дорогу исправно и делал. Но, хочешь не хочешь, после восьми часов перелёта из душной Дохи, похожей на лакшери-гипермаркет, а до того пяти с лишним из Шереметьева-2, трёхчасовая стыковка в Сингапурском аэропорту покажется преддверием рая даже такому снобу, как Снов. Не говоря уж про пятилетнего Александра.

На ватных ногах они доплелись до бара с бассейном. Ангел в ошейнике-чокере, маскирующем острый кадык, спешно снабдил Александра кормом для рыбок, пока мать с отцом из последних сил пришвартовались к стойке. Снов расстегнул острый ворот и промокнул салфеткой красивую, лысую, как у Брюса Уиллиса, голову. Ангел, игриво качнув атласными бёдрами (сумочка через плечо, каблуки, микрошорты), прогарцевал к рабочему месту и в срочном порядке смешал пару божественных сингапур-слингов. Наполнив до края стаканы со льдом, он подкрутил пустой шейкер, поймал последнюю каплю исподом запястья, слизнул свою долю раскроенным надвое кончиком языка и, сложив у ключиц ладони, отвесил поклон. Весь его скетч занял ровно минуту.

Снов восхищённо похлопал и, прикурив сигарету, признал про себя, что если и возможно на этой планете что-либо в своём роде непогрешимое, то это архитектура Сингапурского аэропорта, посланная ему в утешение после безникотиновой ночи в неудобном кресле самолёта. Её как бы не было вовсе – только простор, прохлада, зелень, естественный свет, вода. Всё необходимое или желаемое, стоило подумать, тут же возникало на пути или подворачивалось под руку, точно ты сам движением мысли повелевал этим пространством бессоновской галлюцинации. Сделав глоток, он одобрительно полюбовался профилем молодой рыжеволосой женщины, сидевшей рядом с ним на высоком стуле.

Странно, что до кучи здесь не открыли ещё и музей современного искусства. Впрочем, слава богу. Надо же, в самом деле, когда-нибудь отдыхать. Снов повторил заказ, и они с Анной принялись изучать окруживший их новый мир.

Этот по-своему дивный футуристический Вавилон, от недосыпа казавшийся иллюзорным, был средоточием всех основных магистралей азиатско-тихоокеанского региона. Здесь ходили банкноты из мягкого пластика с птицами и тропическими цветами, и гибкие женщины-орхидеи сопровождали солидных господ, часто вполне европейского вида. Фуксия / лайм / абрикос / гренадин / голубой кюрасао, приталенный крой, ручная отделка – табу шариата юго-восточные азиатки сумели дистиллировать в чистую, бескомпромиссную прелесть. Ислам в эксклюзивных подарочных упаковках, на выбор – мягкий/ароматизированный/облегчённый. Крепкая “чёрная классика” тоже была представлена в ассортименте от плотных хиджабов до кованых масок – рядом с индийскими сари и разноцветными “дикобразами” на головах пассажиров с лэптопами, ожидающих рейса в Токио или Сеул.

2

К облегчению Анны, Бали не вызвал у Снова того неприятия, поводом для которого могла стать самая безобидная визуальная неурядица. Его раздражение было чревато депрессией. Стоило ей начаться, она бы продлилась до самого их отъезда. Но – пронесло.

В прошлое воскресенье Хенрик и Джоан, новые знакомцы, пригласили их послушать заезжего пианиста, и Снов с большой охотой воспользовался шансом поучаствовать в туземной светской жизни. Знаменитый отель Tugu, где проходил концерт, нисколько не оскорбил его эстетических чувств. Он оказался рад даже тому, что по неловкой ошибке Анны они туда приехали раньше всех – чего, вообще-то, терпеть не мог, – и, пока не стемнело, как следует всё осмотрели. Анна уже успела здесь побывать и теперь как бы преподносила мужу в подарок очаровательную диковинку. Туча прошла стороной. На вилле родителей ждал маленький Александр, оставшийся под присмотром няни-балийки. Впереди у них был беспечный, тёплый месяц втроём – кажется, не омрачённый вспышками гнева. Для счастья этого было более чем достаточно.

Осенью Снову должно было стукнуть пятьдесят пять. Анна была моложе на девятнадцать лет, но роль оберегающего родителя в их эксцентричном браке принадлежала ей. При первом знакомстве она тепло и болезненно напомнила ему мать, которую он десять лет назад похоронил на немецком кладбище в Лефортове. И, как это ни странно было при их разнице, в любви Анны к мужу действительно возобладал материнский инстинкт, которого, как ей казалось раньше, она была начисто лишена. На нём главным образом и держался их не вполне образцовый, но крепкий и плодотворный брак.

После экскурсии Снов, одетый в широкие, чёрного льна штаны и белую рубашку из матового шёлка с подвёрнутым рукавом, упругой походкой проследовал к бару, где подавали шампанское, как он любил – в бокалах шале. Других цветов в одежде он не признавал, и на его сухощавой сутулой фигуре, пружинистой, как рессора, вещи сидели безукоризненно. Вот уж что-что, но элегантность Снов умел сохранять в любом состоянии и при любых обстоятельствах.

Анна гордилась им. Её восхищало его чувство стиля, нетривиальный талант художника, его ироничный консерватизм и безошибочный глаз галериста. Гордилась и знала, что он тоже гордится ею – её красотой, остроумием, непринуждённой оригинальностью. А главное – умом, настроенным, как радар, в его направлении. Он без тени ревности признавал за ней превосходство в умении выразить в слове его удачную мысль. Финансовые дела он тоже доверил ей и никогда с тех пор не думал о деньгах.

Снов прикурил сигарету и с удовольствием затянулся. Погладил жену по плечу и, вторя её мыслям, благодушно промурлыкал:

– Вернёмся сюда на днях, м? Хочу показать Александру.

Кисти у него были хрупкие, не крупнее, чем у неё, но суставы пальцев стали набухать. У Снова начинался ревматоидный артрит, унаследованный от матери. Анна склонила голову и скулой, как кошка, потёрлась о его руку.

Пирамидальная кровля из пальмовых листьев над их головами, очень высокая, то ли взлетала в небо, то ли спускалась мягко, образуя под собой просторный павильон. В прошлом китайский храм, он по частям привезён был с северного побережья острова. Балки с узорной резьбой покоились поверх таких же колонн тёмного дерева, барная стойка, резная в пандан, тянулась вдоль левой стены, на которой висел большой чёрно-белый портрет Чарльза Спенсера Чаплина в колониальном шлеме. В начале тридцатых годов прошлого века, когда он здесь впервые побывал, Бали, а особенно Убуд, был на пике моды у европейской и американской богемы.

Стены напротив и справа от бара были разбиты проёмами. Плотная зелень сада полускрывала подсвеченные витражными фонарями особнячки, каждый из которых представлял тот или другой индонезийский регион. Некоторые были именные, как вилла c цветными окнами, посвящённая Вальтеру Шпису, художнику и музыканту, известному своими фортепианными аранжировками балийского гамелана. Кажется, он был первым, кто уловил в его “оранжевом шуме” родство с музыкой Баха.

Четвёртую стену, напротив входа, подменила собой воздушная диорама. Живой театральный задник один за другим выводил планы ландшафтного парка, шаг за шагом тускнеющего – до полного исчезания.