Весенняя почта - Мария Аксенова
…Яноро помнит: тонкая струйка ледяной воды из крана, примерзший к стеклу плед в углу подоконника. Долгое темное утро, слякоть, лед и мороз — бесконечная круговерть.
Но отчего же он — выстраданное ее, вымечтанное чудо — не спросил на этот раз?
Яноро вырывается из его рук, выворачивается песчаной змеей, с палец толщиной, один укус — верная смерть, «змея трех вдохов» — имя ей.
— Нет, — хрипит Яноро, запинается о край ковра в попытке встать, руки, ее хрустальные руки, светящиеся с первой встречи с ним, теперь тусклый безжизненный фарфор, пошедший трещинами. — Сними!
Он встает следом. Он сам змей, и Яноро трепещет, впервые трепещет под его ласковым взглядом. Он, кажется, раненый. Будто это ее слова причинили ему боль.
— Если только пожелаешь, — обещает он. — Это не сложно, Янор-ин. Один лишь поцелуй истинной любви.
Что же он, не видел ее тусклых, растрескавшихся рук?
Яноро поднимает их перед собой — обвинение и свидетельство вины. Верить ли мне в любовь твою, мой чародей?
— Поцелуй меня, — просит она о том, о чем не смела просить ранее (нет, шепчет ее сердце, нет, ничего не изменит этот поцелуй, любовь не терпит лжи, любовь не выносит принуждения, любовь не… Замолчи, велит ему Яноро, уймись).
Сухое прикосновение губ — шелест песка. Они словно две детали головоломки, забывшие, как подходить друг к другу. И тонкая цепочка заклятия — незримый груз на ее сердце.
И тогда Яноро вскакивает, не глядя ему в глаза, запинаясь о вытертый ковер.
Она бежит.
— Мне приснилось, что меня заколдовали. Наложили проклятие вечного сна, хотя я не колола пальцы веретеном и не брала отравленного яблока из чужих рук.
Заканчивается муторная зима, и в движении ползунка на календаре чудится обещание: потерпи еще немного, солнце войдет в силу и все наладится. Янина знает: на самом деле терпеть придется почти месяц — но цепляется за эту надежду. Что еще, кроме надежды, остается?
Скоро, скоро, скоро можно будет оборвать лист календаря, начнется март, растает снег, и в окна офиса все чаще будет заглядывать солнце…
Они с Агатой, коллегой и подругой, сидят в кофейне, греют руки о чашки, а души — о разговор, пока снаружи воет ветер, как и все, недовольный минус пятнадцатью, поднимает тучи снега, раскачивает дорожные знаки. Повезло прийти сюда до начала метели, занять лучший столик — в дальнем углу, напротив огромного окна — и заказать напитки, прежде чем все застигнутые непогодой побежали греться.
А ведь еще вчера была приятная — но только как символ весны! — слякоть…
— Проклятие наложил человек, которого я во сне знала давным-давно и, пожалуй, даже любила. Не могу теперь вспомнить; или просто не хочу себе верить после того, что он сделал. Он знал, что его мир — это мои сны, и решил вот так привязать меня к себе, подарить нам больше, гораздо больше времени вместе: можно сказать, что целую вечность. Но я… Я сбежала от него.
— После такого я бы тоже сбежала, — поддерживает Агата. Поморщившись, неодобрительно поворачивается к компании за соседним столиком, включившей видео на телефоне слишком громко, — и они поспешно убавляют звук.
Наверняка применила «взгляд фрекен Бок», под которым становятся шелковыми все без исключения.
— А он, кстати, спрашивал вообще, хочешь ли ты быть с ним вечно?
Янина пожимает плечами: может, да, может, нет. Память ненадежна, память о снах — тем более, и чудо, что она хоть что-то запомнила. Впрочем, эти сны помнить нетрудно: не впервые она видит утопающий в песках город и белые, словно снежные, дома; не впервые колышутся при ходьбе широкие разноцветные штанины и звенят колокольчики, вплетенные в волосы; не впервые она прижимается щекой к бронзовым рукам возлюбленного — у всех здесь кожа из золота, меди или бронзы и только у нее фарфорово-бела… Или все это было соткано ненадежной памятью в последнюю из ночей, промелькнуло перед глазами — мол, в предыдущих сериях?..
Говорят, Бог создал этот мир и наши о нем воспоминания в прошлый четверг. Насчет реальности Янина не уверена, но вот сны точно раскрываются в обе стороны, прошлую и будущую, в тот момент, когда в них вступаешь.
Или нет?
— Но знаешь, что забавно? Сон о проклятии приснился мне неделю назад, и с тех пор я и правда больше сплю: с трудом выцарапываю себя из постели по утрам, а в выходные вообще оба дня в кровати провалялась.
— Это все зима, — заверяет Агата. — Накопившаяся усталость, как следствие — режим максимального энергосбережения, чтобы дотянуть до весны.
Какое удобное оправдание для всего на свете: это зима. Просто зима. Просто надо подождать — и жизнь сама наладится, обязательно, а до тех пор можно ничегошеньки не делать: человеку ведь не под силу изменить погоду!
Янина обхватывает ладонями чашку с остывающим какао, делает глоток, чувствуя сладкий шоколадный вкус, но не различая оттенки, заявленные в меню: розмарин, черный перец, клюква. Какао здесь всегда было настолько никаким? Или рецепторы тоже устали? Холод, недостаток солнца, и сколько уже недель она питается только яичницей, салатом на скорую руку из чего попало и покупными сэндвичами?.. Странно надеяться, что при таких условиях организм будет по-летнему бодр и весел.
Человеку не под силу изменить погоду — но купить яркую теплую одежду, пропить курс витаминов, попробовать новые несложные рецепты. И если вспомнить технику маленьких шагов и для начала, например, зайти в аптеку…
…Белые стены домов, прохладные даже под жгучим солнцем; когда гудела голова, она прижималась щекой, закрывала глаза — и гул затихал.
Колокольчики в волосах — не только у нее.
Быстрые пальцы, плетущие заклятие.
Шорох песка, подкравшегося к двери…
Агата возвращает на блюдце пустую чашку, и блюдце тонко звенит — само, словно колокольчик.
— О чем задумалась?
— О снах, — не скрывает Янина. — Помимо него, наложившего проклятие, там есть город и целый мир, где я почти не была, и… — Она бросает взгляд за окно, где никак не угомонится ветер, и выдыхает устало: — Хочется сбежать туда, пока не начнется весна, нормальная, а не… Невыносимое время года, каждый раз обещаю себе, что уеду туда, где не будет снега…
— Все мы вечно себе что-нибудь да обещаем, — философски замечает Агата. И, неодобрительно покосившись на мигнувший
