Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко
Назойливый гном терпел легко объяснимое поражение перед единственно верным культом вождя Виннету, насаждаемым ZDF. В разделённой стране индейский вопрос стоял крайне остро. С коварным наследием Карла Фридриха Мая[23] восточногерманская студия DEFA[24] соперничала на заведомо проигрышных условиях. По итогам усилий хватило ровно на то, чтобы безвозвратно размыть границу благонадёжности. Всё поголовно детское население ГДР от двух до пятнадцати лет, обутое, не исключая Аню, в одинаковые мокасины или резиновые сапоги, собирало гибкие пластиковые фигурки: пешие и верховые, в штанах с бахромой, с трубками мира, луками, томагавками, копьями, ружьями и всевозможными добавочными комплектами тылового обеспечения. Карликовые войска вождя мескалеро-апачей, выдуманного любимым писателем Гитлера, исчислялись десятками, если не сотнями миллионов.
Замшевые мокасины в сравнении с детской обувкой советского производства были удобными, даже, пожалуй, красивыми, но различались, кроме размера, только оттенком, строго в пределах зелёно-коричневой гаммы, от серовато-фисташковой до охристо-рыжей.
Резину очень приятной желейной текстуры и всех возможных цветов страна с высокоразвитой химической промышленностью вырабатывала неустанно в гигантских объёмах. До болотно-зелёной пары сапог Аня успела сносить пару пламенно-красных, пока её маленькая сестра училась ходить в голубых и уже вовсю скакала в канареечных. Изменениям не подлежал только рельефный и горбоносый профиль индейца на голенище, как если бы его образ был утверждён на самом высоком правительственном уровне и завизирован лично товарищем Эрихом Хонеккером[25].
На улице тоже играли в индейцев: как “казаки-разбойники”, только в перьях. Виннету выбирали по жребию. Мама, ощипывая фазанов, очень старалась быть аккуратной. Рулевые перья, пёстрые или с радужным переливом, ценились почти наравне с чистыми черепами мышей и лягушек, добытыми из муравейника, и много дороже, чем заячьи лапки и хвостики. Из оставшихся голых тушек мама варила бульон, такой изумительно жёлтый, как будто со дна кастрюли ярко светило солнце.
Дичь приносил с охоты отец. При виде его ножей с продольными желобками для стока крови сердце у Ани ёкало, как от витка разгоняющейся карусели. Первый, острый как бритва, был выкидной, с узким лезвием и характерной для финок “щучкой”. Второй, подаренный дедом Ильёй, – тяжёлый, широкий, в ножнах из шкуры северного оленя, с резными по кости медведями на рукоятке – снимал с ногтя стружку одним лёгким касанием. Больше всего на свете Аня мечтала иметь охотничий нож, но, к сожалению, девочке ни о чём подобном думать не полагалось.
Мальчишеские замашки, так огорчавшие маму, отец наблюдал со снисходительным интересом. Заподозрив в Ане инженерные способности, он взял за правило каждый год дарить ей на день рождения новый набор-“конструктор”; той же традиции следовал Дед Мороз. Как-то, к досаде Ани, мама при всех пристыдила её в магазине за то, что она глаз не могла отвести от дорогого западногерманского лунохода с радиоуправлением. Отец ничего не сказал, а потом взял и привёз из московской командировки космический вездеход, действительно очень похожий. С пультом он, правда, связан был длинным проводом, вынуждавшим не отставая следовать по пятам, как за щенком на поводке, что было, конечно, несколько утомительно, но вместе с тем повышало надёжность конструкции.
Для игры в индейцев Аня сочиняла шифры и на листках из тетради в клетку чертила подробные карты военного городка. Один из таких чертежей случайно попал в руки отца. Он, возвращая, велел уничтожить, поставив её в известность, что составление схем размещения войск строго запрещено, и тут же, взглянув неожиданно весело, предложил пострелять из воздушной винтовки. Эти уроки, довольно частые на протяжении некоторого времени, стали просветами чистого неба в их далеко не безоблачных отношениях. Редкие промежутки, когда обоюдное неудобство, привычное для обоих, растворялось в общей увлечённости, оставляли после себя волнующий привкус риска, как та октябрьская ночь, когда в немецкой больнице в Лейпциге родилась Анина сестра и они с отцом залезли в чужой сад за астрами для мамы. Мама на них очень обиделась: в утреннем свете букет обернулся охапкой календулы, выдранной вместе с корнями в чёрных комьях земли.
11
Индейские кличи попеременно с тирольскими йодлями булькали и клокотали по обе стороны Берлинской стены, как чайники в коммуналке; в остальном две эфирные сетки были различны во всём.
По DDF шагали в затылок дни чёрно-белой рабочей недели.
На ZDF Том и Джерри крутились смертельными вихрями и восставали из праха в следующем выпуске. Серое поле взрывалось великолепной рекламой. Как поезда баснословных маршрутов, мчали, глотаясь без перевода, многосерийные ленты – “Лэсси” – “Тарзан” – “Стар Трек” – “Вавилон 5” (“Деррик”, медлительный и многословный, вставал в горле комом). Вечером в выходные, когда Аня уже спала, родители, приглушив звук, смотрели в гостиной кино для взрослых, классику и премьеры.
“Верного Герцога” ждали заблаговременно. Очень хотелось взглянуть, что за Герцог, только поди дотерпи: всё равно, что не спать и ждать в новогоднюю ночь Деда Мороза – взаправдашнего, конечно, а не солдата с мешком, в кумачовом халате и криво подвязанной бороде. Этого, что колотил на ёлке посохом по паркету и, упреждая визит духом казарменного гуталина, в предновогодние дни делал обход по квартирам, панически боялась Анина сестра, стрелой убегавшая прятаться в шкаф.
С настоящим Дедом Морозом всегда выходило, что, как ни крепись, всё равно, проснувшись утром, найдёшь под наряженной сосенкой очередной “конструктор”, несколько книжек, новые санки или восьмицветную игрушечную мелодику, как из каталога Neckermann, принесённую, видимо, по ошибке вместо загаданного металлофона с той же страницы. Стопка ката́логов (sic: c элегантным акцентом на талии) высилась на комоде слева от телевизора. Неторопливо листать их за чашкой кофе с ликёром представлялось неким изящным родом досуга.
Герцога, однако, Аня дождалась – и совсем не зря! После немного дремотного и затянутого начала выяснилось, что это фильм-сказка[26]. Отдельные фразы отец переводил маме с немецкого громким шёпотом, но в основном было понятно и так.
Герцог был женат на бледной темноволосой красавице с грустными и мечтательными, обведёнными тенью глазами. Жили они в небольшом старом городе, в собственном доме – не то чтобы замок, но, в общем, уютно. В вазе стояли цветы – издали трудно определить, телевизор был маленький, “Юность”, – но, судя по всем признакам, сон-трава: такие немного мохнатые колокольчики, как на обложке журнала “Юный натуралист”.
По заведённому
