Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко
Ближе к концу весны, едва отцветали яблони, начинался лёт майских жуков. Перед закатом, когда удлинялись тени и силуэт мухомора в центре песочницы стрелкой тянулся в сторону общежития, гул нарастал раздробленным эхом пролетающего “кукурузника”, сопровождая огненный диск в его ритуальном отходе ко сну. С наступлением темноты гул постепенно сходил на нет. В один год хрущей народилось так много, что даже казалось – темнеет не в срок. С частым настойчивым стуком они врезались в оконные стёкла и попадали в глаза, влетали в квартиры и рты, путались в волосах.
Как-то вечером после службы майор Лебедев… кажется, это был он[18] – высокий и ладный красавец с каракулевой сединой, единственный в части носивший погоны с голубыми просветами, – выстроил всех на детской площадке и отдал приказ собирать майских жуков в мешок от картошки. Зачем, никто не спросил. Это было как жёлуди, только ещё интересней – не на корточках шарить в траве, а ловить на лету. Общими усилиями дотемна успели насобирать почти две трети мешка. Завязав его наглухо, Лебедев бросил мешок на лист толя, которым стелили крыши, плеснул из канистры соляркой – и поджёг. От неожиданности у Ани перехватило дыхание, но Лебедев объяснил спокойно, потормошив рогатиной горящую мешковину с ещё шевелившимися насекомыми, что это вредители и что они губят посевы.
Огня она не боялась, любила большие костры и всегда помогала тушить сухую траву, которую в апреле кто-то обязательно поджигал, чтобы пламя не перекинулось на общежитие, выстроенное недавно на пустыре. Раз полыхнуло так сильно, что пришлось бежать в часть за пожарной машиной. Солдаты-пожарники её знали: когда мама забыла ключ и захлопнула дверь снаружи, они приехали к ним с длинной лестницей, и Аня, на зависть мальчишкам, залезла в окно на втором этаже, а один пожарный, поднимаясь следом, её страховал. Но в этот раз было ужасно не по себе от жуткого смрада и вида продолговатых, срощенных пламенем угольков.
Следующим утром пришли два солдата и молча убрали горелых жуков. На этом борьба с вредительством прекратилась.
7
Сожжённые жуки никак не выходили у неё из головы. Кое-что о вредителях Ане было известно. К примеру, что саранча сбивается в стаи, способные уничтожить весь урожай на корню, после того как неожиданно переходит в последнюю стадию метаморфоза, меняя защитный окрас на агрессивно пёстрый. Бывает это нечасто. Обычно представители этого вида прямокрылых останавливаются на предпоследней стадии перед акме и мирно живут поодиночке в траве, прикидываясь кузнечиками (их вечно путают). Правда, жуки окрас не меняли, но по всему было видно, что с ними что-то стряслось.
О том, что идея вдруг сбиться в стаю может посетить кого угодно, Аня уже знала по собственному опыту, приобретённому в Альтенбурге. Это случилось поздней весной, вскоре по приезде из Потсдама, где вновь прибывающие офицеры с семьями жили по несколько месяцев, ожидая распределения по частям в забитых под завязку общежитиях.
После совсем не привычной стеснённости и дополнительных неудобств, проистекавших из перемены жизненных обстоятельств, у Ани, которой вот-вот должно было стукнуть пять, наконец-то появилась своя комната, скупо, хотя не без толка обставленная казённой мебелью, с кафельной печкой при входе, шершавой рыжей софой и парой конторских шкафов для книг и одежды. Пол был дощатый, ядрёного цвета пайковой икры из кабачков. Ступать по нему в натопленной комнате, сбросив, пока мама не видит, тапки и ловя пальцами набегающий сквознячок, доставляло смешное щекотное удовольствие. К створкам большого окна со двора тянулась ветвями липа – постукивала тихонько, потрагивала, поглаживала стекло, точно надеясь лёгким касанием их распахнуть.
Аня, едва научившись, взялась читать про себя первую толстую книжку и расставляла теперь остальные в шкафу в запланированном порядке: когда прочту вот эту, сразу же начну “Золотую книгу сказок”, перевод с чешского, дальше “Карлик Нос”, после Шарль Перро и братья Гримм, Андерсен, про Буратино, “Алиса в Стране чудес”, “Маугли” и “Городок в табакерке”… Книг было много – целых три полки. И целая полка пластинок, которые Аня сама себе ставила, когда играла или мастерила что-нибудь, сидя в одиночестве в своей комнате.
Игрушки все были новенькие, немецкие – маленький ткацкий станочек и кухня, оборудованная на зависть любой хозяйке. Кроме того, имелся продовольственный магазин с пластмассовыми бутылочками и надлежащим ассортиментом раскрашенных гипсовых фруктов и овощей. Не говоря о роскошном прилавке с мясными деликатесами: муляжиками колбас и сарделек, мраморными отбивными, окороком на кости, цыплятами-гриль в подрумяненной шкурке и остроухой свиной головой. В тот же набор входили весы и полная касса купюр и монеток, но без партнёров игра теряла весь смысл. Поэтому Аня себя занимала составлением натюрмортов – как на музейных открытках из Дрезденской галереи. На драпировки шли лоскуты, оставшиеся от маминых упражнений. Она поступила на швейные курсы и, уложив Аню спать, проводила остаток вечера за машинкой – строчила учебные платьица, юбочки и штанишки, как настоящие, только маленькие, по сокращённой вчетверо Аниной мерке.
Тем вечером мама тоже была занята на кухне шитьём. Папа дежурил в штабе. Аня в своей комнате, полусидя под одеялом в ночной рубашке, дочитывала “Волшебника Изумрудного города”. Муха, всегда наблюдавшая парой сургучных глаз за её занятиями, расселась вальяжно, не сомневаясь нисколько в Анином расположении, на уголке подушки, только что облачённой в хрусткую наволочку.
От печки в комнате стоял жар, и окно, уходя, мама оставила настежь. Жужжанье, почти незаметное поначалу, росло понемногу, так что причину его увлечённая чтением Аня установила только чуть погодя. Сперва она ощутила нечто схожее с зудом в затёкшей конечности, вынуждающим изменить положение тела, с той разницей, что зудело не изнутри, а вокруг. Оторвавшись от книжки, она тут же увязла, буквально запуталась взглядом в
