Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс

его обычной извращенной логикой. Он, должно быть, решил, что собирать газеты и связывать их в аккуратные стопки – это тоже способствует общей победе, но притом не слишком напряжно. Впрочем, мне это было лишь на руку. Пока взрослые обсуждали закладные, зеленые насаждения и толкатели клапана, пока Найджел с Мэри мыли посуду, которую им «разрешили» помыть, я кайфовал, развалясь, как турецкий паша, в старом продавленном кресле в дядюшкином гараже, с тремя десятками номеров «Дейли экспресс». По моему скромному мнению эксперта, самой сочной и вкусной колонкой была «Эта Америка», где ежедневно печатали как минимум одну историю с сексуальным подтекстом; на втором месте стояли обзоры фильмов и дальше по нисходящей – светские сплетни (роскошные адюльтеры возбуждали меня чуть ли не до оргазма), публикующиеся по кусочкам романы Яна Флеминга, а также полицейская хроника, где были описаны случаи изнасилования, инцеста и непристойного поведения. Бережно держа на коленях пожелтевшие листы, я вновь и вновь перечитывал эту хронику жизни, которая очень скоро будет и у меня. Со стороны все это выглядело совершенно невинно; никому бы и в голову не пришло, что я оргазмирую над старыми газетами. Тем более что у меня собиралось немало материала, чтобы не опозориться в разговорах с нашим продвинутым Голдом, которому отец разрешал читать «Новости со всего мира» в надежде, что так ему самому не придется растолковывать сыну азы половой жизни.

– У нас тут все хорошо? Удобно устроился?

Старый хрыч нарочно вошел неслышно. Хотя, с другой стороны, если у тебя стоит и надо, чтобы быстрее опал, легкий испуг – самое верное средство. Так что я вовсе не переживал, что дядя застанет меня врасплох.

– Прости, что отрываю, малыш, но я тут подумал… может быть, ты мне поможешь прибраться на чердаке. Там всего понакидано на полу, гвоздей всяких и прочей мелочи… я-то почти ничего не вижу, а у тебя глаза молодые.

8

Секс, строгость, война, строгость

Многое меняется, когда ты взрослеешь и выходишь в Большую жизнь. В частности, меняется характер записей в дневнике. Ты уже не записываешь, что тебе не хочется делать; и что тебе, наоборот, очень хочется сделать, но по каким-то причинам это не делаешь; и что ты планируешь сделать в будущем. Теперь ты записываешь только то, что ты сделал на самом деле. А поскольку ты делаешь только то, что тебе хочется делать, то книга твоих «актуальных деяний» во взрослой жизни будет читаться, как читается твоя «книга фантазий» теперь, но только с захватывающим смещением временных аспектов.

Я помню, как однажды завел разговор с Тони после сеанса Вивальди («пульс замедляется, появляется чувство терпимости и доброжелательности, ощущение покоя, мозги очищаются»).

– Знаешь, а мы живем не в самое плохое время, чтобы быть, comment le dire[35], молодым.

– Э?

– Ну, никакой войны. Никакой воинской повинности. Женщин больше, чем мужчин. Никакой тайной полиции. Книги, опять же, наподобие «Леди Чаттерли». Очень даже неплохо.

– Закатай губы, Осгуд.

– Нет, правда. Мне кажется, что, когда мы будем жить самостоятельно, это будет прикольно.

– Да, пожалуй, ты прав. Ты знаешь, что наше десятилетие уже называют сексуальными шестидесятыми?

– Шальные и сексуальные шестидесятые. – У меня едва не встало в штанах при одном только звучании этой фразы.

– Мне кажется, все происходит циклично.

– То есть?

– Ну, цикл начинается с секса. В двадцатых годах все тоже с ума сходили по сексу. Вероятно, все происходит по циклам. Вот смотри: двадцатые, тридцатые, сороковые, пятидесятые – секс, строгость, война, строгость. Шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые, девяностые – секс, строгость, война, строгость.

Тони изогнул бровь. В его изложении все это звучало не так уж и грандиозно.

– Таким образом, – перебил я, – мы имеем восемь лет сплошного удовольствия, а потом ждем тридцать лет. С большой вероятностью, что нас убьют на середине. Кошмар.

– И все же, – Тони был настроен очень решительно и не давал себя сбить, – что мы сможем сделать за эти восемь лет?

– Кого мы сможем сделать за восемь лет?

– Ты подумай о том, что могло быть и хуже. Если бы ты родился в тысяча девятьсот пятнадцатом году, твои самые лучшие годы пришлись бы тогда на период строгости; а потом тебя могли бы убить; а к тому времени, когда наступило бы самое интересное, тебе было бы уже сорок пять.

– Тогда мне пришлось бы жениться, правильно?

– Во время войны были специальные армейские бордели.

– А если бы ты служил во флоте?

Похоже, что поколение наших родителей родилось в несчастливое время.

– Ну, тут мы им ничем не поможем.

– Но может быть, стоит быть к ним добрее?

Но на самом деле все было совсем не так. Согласно записям в моей «книге жалоб», из года в год меня донимали все те же желания, не имевшие выхода, все те же омертвелые обиды, все то же бездействие. Говорят, что отрочество и юность – самый динамичный период жизни, когда тело и разум рвутся вперед к новым открытиям. Я ничего такого не помню. Все было на удивление статично. Из года в год нас пичкали «нужными и полезными знаниями» в рамках школьной программы, которые мало чем отличались от «полезных и нужных знаний» предыдущего года; с каждым годом все больше и больше людей называли нас сэрами; с каждым годом нам разрешали чуть позже ложиться спать по субботам. Но это были лишь частности, а по большому счету ничего не менялось; распределение прав и обязанностей оставалось на том же уровне, равно как и соотношение любви, благоговейного трепета и возмущения.

– Стало быть, восемь лет.

Совсем немного.

9

Страх и смерть – на одну букву

У меня было несколько сокровенных тайн, которыми я не делился даже с Тони. На самом деле и не несколько, а одна: мое отношение к смерти. Мы обычно смеялись над смертью, за исключением тех редких случаев, когда умирал кто-то из наших знакомых. Например, Лукас, который учился с нами в третьем классе. Он отравился газом. Но даже тогда нас взволновала не столько его смерть, сколько слухи, с ней связанные. Почему он покончил с собой? Из-за несчастной любви? Из-за разногласий с родителями? Из-за каких-то других семейных неурядиц?

Я так думаю, что существовала некая случайная связь между появлением у меня в душе страха смерти и исчезновением Бога; но если так, то это был беспричинный обмен, без всякой формальной аргументации. Бог, который лет десять назад вдруг обнаружился в моей жизни без всяких доказательств и объяснений, был уволен, как говорится, без выходного пособия по ряду причин, ни одна из которых, я так понимаю, не была достаточно веской: смертная скука по воскресеньям,