Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер

– Яновская, ее все учителя любят! – закричал с камчатки Просвирин.

– Калюжный! – тут же крикнула Лена Яновская и покраснела.

Класс одобрительно загудел, Игорь встал, сказал, глядя в пол:

– Я не могу, Маргарита Алексеевна. Я не считаю, что мы должны извиняться.

Марго вздохнула. Отвратительная задача – убеждать другого в том, во что сам не веришь.

– Видишь ли, Игорь, – медленно начала она, – иногда в жизни необходимы компромиссы. Спорить с…

Хотелось сказать «с идиотами», это была точная формулировка, но не было у нее такого права сейчас, на точность формулировок, и она закончила:

– …спорить с людьми, убежденными в своей правоте, бессмысленно. Если избежать общения невозможно, по любым причинам, то приходится иногда, временно, принимать их правила игры.

Он поднял глаза, посмотрел на нее долгим, печальным, разочарованным взглядом, совершенно взрослым, покачал головой и молча сел.

– Голохватов, – сказала Марго, чувствуя, как горят щеки. – Андрей, согласись, что это справедливо, ты уронил тетрадку, тебе и прощения просить.

Голохватов кивнул, не вставая.

– Решено, Яновская и Голохватов, – объявила Марго. – Пожалуйста, напишите заранее все, что хотите сказать и покажите мне. Никаких импровизаций. Я поговорю с Калерией Аркадьевной и скажу вам, куда и когда подойти.

Класс понуро молчал. Марго заговорила о предстоящих экзаменах, о подготовке к выпускному, пытаясь заглушить словами острое, физически ощутимое гадливое чувство отвращения к себе, к Приваловой, к школе. Едва дождавшись звонка, она вышла из класса, усилием воли заставляя себя не бежать, спустилась в школьный двор, зашла за трансформаторную будку, достала сигареты, затянулась глубоко-глубоко. Ее могли увидеть, может, и увидели уже, но сигарета была необходима ей сейчас, не как порция никотина – как возможность выдохнуть. Зазвенел звонок, она затоптала окурок, бросила в рот леденец и побежала в класс.

Вдруг начали ей сниться кошмары. Никогда прежде не снились, даже в детстве не было у нее обычных детских страхов: ни темноты она не боялась, ни привидений. А тут начались. Каждую ночь, стоило закрыть глаза, окружали ее странные люди с плоскими лицами, и каждый тянул Марго за рукав и пытался ей что-то сказать. Она прислушивалась, но расслышать не получалось, потому что было очень шумно, лязгали какие-то невидимые машины, рычали моторы, крутились гигантские колеса, подцепляли ее на свои крючья и уносили ввысь, а серые плоские люди оставались внизу. Марго просыпалась, лежала с открытыми глазами, приходя в себя, незаметно задремывала, и все повторялось: кошмар, пробуждение, одышка, дремота. Она даже подумывала, не стянуть ли у матери полтаблетки снотворного, но таблетки были послеоперационные, считаные, и она не решилась.

Мать с каждым днем делалась бодрее. Ей сняли повязку, разрешили смотреть телевизор и делать мелкую работу по дому. Готовить она еще не могла, нельзя было находиться у горячей плиты, и это раздражало ее чрезвычайно, потому что Марго, как мать утверждала, стряпала невкусно, без души. Марго не спорила, каждый вечер механически резала овощи для супа или чистила картошку на пюре и все думала, думала. Из плана в зеленой тетрадке она уже вычеркнула кладбище и дом малютки – вряд ли там могли рассказать ей что-то новое. Женщина из загса все еще не звонила, и если в четверг Бессонова скажет ей, что ничего не нашла, то придется начинать сначала. Можно опять съездить к Волковой, вдруг она еще чего-нибудь вспомнит. Не просто слушать, а придумать наводящие вопросы, иногда люди сами не знают, что помнят, она читала об этом в «Науке и жизни». Можно сходить в милицию. Можно попробовать что-нибудь вспомнить самой, вспомнила же она детскую комнату в общежитии. Но сколько ни выкручивала, сколько ни копала Марго собственную память, ничего больше вспомнить не удавалось, только все то же давнее: большая железная кровать, высокий голос, непонятный язык.

Новая мысль вдруг пришла к ней в голову. Были же какие-то другие евреи, с которыми общались ее родители, могли быть, должны были быть, люди всегда тянутся к похожим, к своим. А если были, они же где-то встречались. Может, есть какое-то специальное место, какой-нибудь дом еврейской культуры или еврейская церковь. Это надо было обдумать, и она добавила в план в зеленой тетрадке пункт «другие евреи».

В среду утром, войдя в учительскую после первого урока, Марго обнаружила в своей ячейке записку: «Звонила Кротова из загса. Нашла документы». Она открыла кошелек, пересчитала скудную наличность и отправилась занимать у англичанки. Бутылка хорошего коньяка и коробка хороших конфет были бы лучше, наверно, но на попытку раздобыть их не было ни времени, ни сил, поэтому она просто сложила купюру со знакомым профилем в конверт и отправилась на урок. Среда была тяжелым днем, четыре урока подряд. Последним шел урок литературы в 10 «Б». Воспоминание о разговоре с Калюжным все еще сидело в ней острым колючим шипом, и в класс она вошла со звонком, хотя обычно любила приходить пораньше, поливать цветы, болтать с ребятами.

Вошла, поздоровалась. Класс ответил ей дружным «Здрасьте», несколько человек улыбнулись, Калюжный откинулся на стуле и уставился в потолок – так он всегда слушал стихи. Марго улыбнулась в ответ, завидуя их счастливому семнадцатилетнему умению забывать неприятности, их безмятежной уверенности, что все будет хорошо. Извинение было написано, тщательно выведено на белом альбомном листе печатно красивым почерком Иры Каракиной, самым красивым почерком в классе. Под ним стояло тридцать две аккуратных подписи, никаких росчерков и завитушек, просто имя и фамилия, в две колонки. Устное извинение и Яновская, и Голохватов уже выучили наизусть, и все еще Марго не решалась поговорить с Калерией Аркадьевной. Директриса молчала, Привалова тоже молчала, хоть и здоровалась с Марго подчеркнуто сухо и неприязненно, и казалось, что лучше не будоражить эту тревожную тишину, лучше выждать, не торопиться.

С урока она вышла со смутным чувством недовольства, очередной раз подумав, что все-таки, наверно, не годится в учителя, нет в ней этой искры божьей. Пока ехала в загс, перебирала в уме коллег, пытаясь понять, в ком же она есть, эта искра. Никем из них, ни сухим носителем суммы знаний, ни восторженно влюбленной в свой предмет пожилой энтузиасткой становиться не хотелось. Даже в директрисе, умной, волевой, немного циничной, временами проскальзывало что-то от побитой собаки, поджимавшей хвост не при угрозе – при угрозе угрозы, и от этого становилось очень грустно.

Перед кабинетом Кротовой сидели две пары, обе выглядели очень нервно. Марго пристроилась на свободный стул, подумала вдруг, что когда-нибудь тоже придет сюда и будет вот так сидеть и нервничать и думать, правильный ли сделала