Три жреца - Маджид Кейсари

Ей хотелось бежать отсюда куда глаза глядят, и она проклинала саму себя. Почему два года назад, приехав в Мекку, она не отдала ребенка матери? Будь проклято ее самолюбие. Может, она пожадничала? Тогда приехал гонец и сказал, что пришло время вернуть ребенка. Харес был согласен вернуть мальчика. Он боялся того, что скажут люди и чего ему пришлось натерпеться за эти два года. Через два дня после этого они отправились в Мекку. Халима так упрашивала, рассказывала матери мальчика Амине о холере и других болезнях в Мекке и о пользе свежего пустынного воздуха, что та наконец согласилась оставить ребенка еще на два года. Халима была не в силах противиться своим чувствам. Мальчик настолько очаровал ее, что она не могла с ним разлучиться ни на минуту. Женщина не представляла, что с ней будет, если однажды им все-таки придется расстаться. Когда она рассказала Сафии, что не в состоянии терпеть разлуку с этим ребенком, сестра ответила, что на ее месте говорила бы то же самое. Она поняла, что Сафия имела в виду. Она смеялась над ней. Женщины племени говорили, что Халима жадничает и поэтому не хочет ни с кем делить этого ребенка. Кому же она могла все рассказать? С того времени, как этот мальчик появился в их жизни, они забыли о голоде. Все кругом думали, она любит ребенка только из-за того, что ее козы и верблюдица стали давать много молока. Жадность. Всего лишь жадность. Но ведь за долгие годы она привыкла терпеть голод. Падеж скота и смерть собственных детей были вечными спутниками женщин, кочевавших по пустыне. Любовь к этому ребенку означала нечто другое. Никогда она не чувствовала ничего подобного, даже по отношению к собственным детям. Такого волнения она не ощущала даже тогда, когда Харес пришел к ней свататься. Она не могла никому рассказать об этом, даже мужу.

* * *

Халима сидела рядом с треножником. Харес не знал, как рассказать ей о просьбе жрецов. Он не переставал думать о словах жреца в шафрановом балахоне, звучавших как угроза. Если он откажется, с ним или его семьей наверняка случится какая-нибудь беда. Те, кто в силах отогнать злых духов, смогут и натравить их. Что за напасть приключилась с ними? Как обо всем этом рассказать Халиме?

– Сын Саади, что-то случилось?

Он не знал, с чего ему начать.

– Харес!

– У меня нет выхода.

– Я знаю.

Он немного помедлил, надеясь, что Халима заговорит первой, но терпеть уже не было сил.

– Если я попрошу тебя уехать отсюда…

Халима посмотрела на мужа. Окончание фразы застыло у него на губах.

– Уехать отсюда?

– Да.

– Одной?

– Нет. С господским ребенком.

– А ты?

– Мы уедем вместе.

– Куда?

– Я сам толком не знаю.

Халима пристально посмотрела мужу в глаза.

– Ты сам хочешь, чтобы мы уехали, или этого хотят жрецы?

Немного помедлив, Харес ответил:

– Они говорят, что мы обязаны уехать отсюда.

– Почему мы должны отсюда уезжать? Здесь все мечтают получить хотя бы одну пиалу молока, а мы не успеваем доить наших коз!

– Ты все верно говоришь, дочь Абу Зуиба.

– Тогда почему мы должны уезжать отсюда? Потому что они этого хотят?

Харес не знал, что ему ответить.

– Ради нас самих.

– Ты рассказал им о чем-то, сын Саади? О чем-то просил их?

– Нет.

– Разве мы жаловались, что нам здесь живется плохо?

– Но это племя… неужели ты мало от него натерпелась? Мой собственный брат, твои сестры…

– Куда бы мы ни отправились, завистники найдутся повсюду.

– Мы должны прислушаться к их словам.

– Может, ты сам того хочешь? Сын Саади, неужели ты испугался?

Харес не мог ответить на вопрос жены. Он был не в состоянии объяснить, что именно им угрожает.

– Харес, говори правду.

– Какую правду? То, что у меня нет выхода?

– Что они обещали?

Харес замахнулся, чтобы ударить Халиму по лицу, но сдержался.

Женщина опустила голову.

– Я говорю это ради тебя самой и ребенка. Они обещали, что мы отправимся туда, где будем жить лучше. Там всего в достатке: и еды, и питья.

– И ты поверил.

– Мы будем в безопасности, Халима.

– За счет чего? За счет кого?

– Не знаю. Я ничего не знаю. Знаю только, что нам надо уехать.

В упор глядя на мужа, Халима ответила:

– Это затмило твои глаза!

– Что именно?

– Одежды, ожерелья, мешочки…

– Прекрати, дочь Абу Зуиба.

– Я вижу в твоих глазах блеск их монет.

– Это ложь.

Халима отошла от треножника.

– Хорошо. Скажи, чтобы они уходили отсюда, а иначе…

– А иначе что?

Одной рукой она подняла ребенка с земли и прижала к себе.

– Иначе я сама прогоню их.

Халима уже собиралась пойти к шатру, но Харес преградил ей путь.

– Какой же ты стала взбалмошной. Ты же понимаешь, что я в их власти.

– Ты сам пойдешь или я дам знать другим мужчинам?

Халима вернулась к треножнику. Не дойдя до входа в шатер, Харес остановился и посмотрел на жену. Как же уговорить ее? Что ответить жрецам, чтобы все уладить?

* * *

Что случилось с Харесом? Еще утром он был совсем другим, не таким, как сейчас. Наверное, эти заклинатели духов его околдовали.

Как только Халима увидела этих жрецов в ярких одеждах и темнокожего раба со шрамом на щеке, сразу сказала, что они злые. Однако тогда она и не думала, что они будут заставлять ее покинуть родные края или отдать им ребенка, взятого на кормление. Лучшее место, где всего в изобилии! Вот счастливая! Что вообще такое счастье? Что несчастье? Ведь только сейчас, рядом с этим мальчиком-сиротой, она чувствовала вкус к жизни.

Неужели Харес наивно поверил словам этих жрецов? Кто же из них хотел заняться воспитанием ее ребенка? Наверное, они что-то узнали от самого Хареса. Быть может, жрецы заметили, как бедно они живут. Все люди в их племени живут бедно, и Харес не исключение. Возможно, жрецы хотели помочь им? Но ведь нуждающихся и так хоть отбавляй. А Халиме ни от кого не нужна была помощь.

Они пришли не просто так. Им был нужен так называемый будущий царь. Они ведь сами это сказали. Избранный. Обещанный свыше. Но откуда жрецы узнали о том, что этот ребенок находится здесь, в пустыне? Тот монах узнал его, хотя никогда не видел прежде. Жрецы тоже, расспрашивая людей в округе, нашли их шатер. Может, теперь и другие тоже примутся разыскивать этого ребенка?

По телу Халимы бежали мурашки. Даже если эти чужаки сегодня уйдут, то завтра придут другие.