Поминки - Роман Валерьевич Сенчин
Да, Знаменка еще держится, а наше Восточное, Пригородный, через который проезжает автобус, гибнут на глазах. Деревья растут, а дома пустеют, разрушаются, съедаются травой и кустами. Наблюдаю это из года в год…
На тех полях, что поразили нас с отцом тридцать лет назад, когда мотались на карьер за бутовым камнем, я давно не бывал. Но двор с техникой вижу каждый раз, когда еду к дому родителей – вон он, справа от центральной улицы, напротив школы.
Не знаю, зачем выбрали для двора такое место, может, чтобы детей приучать к труду – пусть, мол, видят, как отцы их ухаживают за тракторами, грузовиками, комбайнами, чистят и отстраивают косилки, плуги, сеялки, бороны, а потом отправляются пахать, боронить, сеять, жать…
В девяносто третьем двор был заполнен. Шеренги тракторов, комбайнов, сеялок-веялок. Ходили люди, что-то там крутили, вертели. Поначалу я воспринимал это с любопытством, как экзотику – говорю же, деревню до того знал сначала, в общем-то, по бодрым фильмам пятидесятых-шестидесятых, потом по повестям Распутина, рассказам Шукшина, Астафьева, где уже не столько работают, сколько тоскуют. И тут вот обнаружил возвращение к жизнеутверждающему кино.
Поступив в Литературный институт, приезжая из Москвы на месяц во время каникул, я бросал взгляд из окна автобуса на этот двор. Видел: от раза к разу он всё заметнее пустеет, но явно не потому, что почти вся техника на работе. Нет, техника кой-какая стояла, но запустение усиливалось, и яркая бордовая краска на комбайнах сменялась рыжиной ржавчины, сеялки-веялки почти скрылись в густеющей траве, шины трескались и сдувались, и трактора, комбайны оседали на одну сторону, как кособокие старики.
Теперь двор практически голый. Слышал: руководство то ли акционерного общества, то ли коллективного сельхозпредприятия, то ли ООО, а может, всех этих форм по очереди, долго надеялось, что хозяйство удастся поднять, дела наладить, а потом разрешило местным разобрать технику, за копейки приватизировать. Трактора разошлись быстро, косилки тоже пользовались спросом, а остальное в итоге сдали на металлолом. Какие-то кузова и железяки до сих пор видны – наверное, слишком сильно изъедены ржавью. И на лом непригодны.
Так, ладно, забор на вечер, а сейчас надо срочно викторию спасать. В бурьяне она и не вызреет – скиснет зеленой в вечном сумраке и сырости.
Снимаю с провода, на котором мама сушила белье, рабочие перчатки, утыканные пластмассовыми пупырышками – крапиву, матерый осот голыми руками не возьмешь. А перчатки я специально в мае повесил – были в земле, и дожди их промыли, да и хоть какой-то признак жизни: если повесил человек что-то на провод для сушки, значит, имел мысль вернуться. И может вернуться в любой момент…
Выхожу в огород. Останавливаюсь в тени от времянки. Настраиваюсь, готовлюсь ринуться в травяной однолетний лес.
Однолетний… На следующее лето дети этих сорняков сделают его еще гуще.
Глаза, словно боясь предстоящей работы – есть ведь поговорка про «глаза боятся», – хотят смотреть на пруд, на холмы за деревней… На пруду, возле зарослей рогоза, вижу двух уток, а между ними на воде – крошечные темные комочки. И мне хочется думать, что утки заметили меня на нашем участке и решили показать потомство. Родители подкармливали эту пару или их родственников, и вот нынче утки тоже ожидают помощи хлебом или какой крупой.
А домашней птицы на пруду нет. Гусей и уток держат – иногда я слышу их крики в оградах, – но выпускать на волю боятся. Память о воровстве, а иногда и об откровенных грабежах живет долго, дольше, чем о чем-нибудь добром.
Весной девяносто четвертого, как наверняка и много весен до этого, хозяева отправили гусей и уток на пруд. И те стали пропадать. В основном гуси. Утки-то боязливые, а гуси наоборот: если что – гурьбой на противника. И вот остановится машина – а южный берег у самой трассы Знаменка – Тигрицкое, – выходит человек и хватает гусей за шеи. Обратно нырк, по газам – и всё… Да и свои на воровстве попадались. Тут еще и корма подорожали, а гусям, хотя целыми днями они сами кормятся, вечером надо комбикорма дать не скупясь – на траве и случайных водомерках жира не нагуляют…
Но память возвращает и возвращает на год раньше – в лето девяносто третьего. Хорошее было лето, несмотря на начавшийся и затянувшийся почти на год переезд, на мой побег – ну или попытку побега – в отдельную жизнь.
А к октябрю… Нет, не события в Москве тогда стали для меня началом нового, по-настоящему тяжелого времени, переломом в стране, а то, что случилось в нашем Восточном.
Убирать зерно стали бодро, «с азартом», как сказала, помню, наша соседка по фамилии Дарченко, муж которой был механизатором (кажется, забытое теперь слово); по утрам мы часто оказывались в одно время у колодца, она хвалилась происходящим.
Но через несколько дней ее тон сменился, стала жаловаться, что солярку не подвозят, грузовиков присылают мало и комбайнерам приходится дольше ждать очереди то заправляться, то ссыпаться, чем работать.
На элеватор возникли огромные очереди – машины по суткам не могли выгрузить зерно… Потом объявили: за солярку надо расплачиваться сейчас, хотя была договоренность брать ее в долг, а оплатить потом, после продажи зерна. Но цена на солярку росла, первоначально обозначенная стала смехотворной…
В общем, жалоб у Дарченко становилось всё больше. Многие я не запомнил, но позже, читая очерки Екимова, словно услышал ее голос и поразился: тогда, в девяносто третьем, казалось – это только в нашем районе так, в далекой от столицы Сибири, а получается, точно то же самое происходило и на Дону, да и наверняка по всей стране…
После распада Союза колхозы и совхозы отпустили на волю: диктовать, когда сеять, когда жать, вам отныне не будем, спускать план не станем, решайте сами, зарабатывайте на здоровье. А под конец девяносто третьего оказалось, что, несмотря на хорошие результаты и по зерну, и по сену, по молоку, по мясу, хозяйства оказались должны государству, банкам огромные миллионы. У людей опустились руки. На следующий год многие плюнули на «коллективное хозяйство», оставшиеся работали кое-как – как во времена совхозов…
Одно время был здесь деятельный управляющий Восточенским кустом хозяйства, а по сути, начальник села. Пробовал воодушевить людей, говорил о необходимости покупки грузовиков,
