Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

95

Трухлявое дерево рассыпается под пальцами Герберта. Внизу лает собака, словно учуяв его. Он приволок на галерею с полдюжины больших камней на случай, если придется защищаться. Рука нащупывает тяжелый камень с острыми краями. Если он попадет собаке в нос или в лоб, то, возможно, кровь брызнет фонтаном.

Герберт находится в запретном месте. В развалюхе на Мат-теусгаде, которую по какой-то причине еще не снесли, чтобы построить на ее месте еще один дом в ряду аккуратных четырехэтажных коттеджей с одинаковыми оранжево-красными черепичными крышами и просторными задними дворами. Стены развалюхи опасно накренились, наваливаясь друг на друга, а когда Герберт стоит на неровных булыжниках, которыми выложен двор-колодец, и запрокидывает голову, ему кажется, что он находится в узком туннеле и наверху — лишь маленький светлый квадратик. Будто это не двор-колодец, а самый настоящий колодец, последний в Копенгагене. Герберта притягивает разруха, хотя мечтает он совсем о другом. И он даже Арчи не рассказал об этом месте. Это место только его.

Собака по-прежнему лает, но не заходит во двор. Может, ее разозлило что-то на улице. Герберт ненавидит собак. И на то есть причина. Где бы ни шел его отец, на него всегда лают собаки. Когда они идут от кафе «У ратуши» домой, шавки выскакивают из подворотен и заливаются лаем. Самые смелые идут за ними: тявкают, но держатся на расстоянии, а когда надоест, провожают их злобным брехом. Эти собаки еще больше привлекают к ним с отцом внимание. Мужчины пялятся, дети смеются, женщины чешут языки. Но когда Герберт хватается за палку или хочет бросить камень в собак, его останавливает взгляд отца. Он, Герберт, не понимает этого. Их и так везде обругивают и гонят.

Иногда Герберт начинает сомневаться: помнит ли отец те унижения, что выпали на его долю? Дома он улыбается и говорит с мамой, будто ничего не произошло. Садится на стул и берет Тейо на колени. Или заваривает чай.

Герберт не может заставить себя рассказать хоть что-то маме или брату. Как рассказать о том, отчего внутри все сжимается?

Он долго собирается с духом, прежде чем спросить отца:

— Почему ты ничего не рассказываешь дома о собаках? Почему ты не рассказываешь о мальчишках, которые кидались в нас гнилыми яблоками? О продавце табака, который тебя здорово надул? О том, что нам в спину сказали дамы с зонтиками? Об автомобиле, который нас чуть не сбил? О человеке, который в тебя плюнул? О тех двоих, которые повалили тебя с ног?

Отец кладет ладонь ему на голову, но смотрит в пространство перед собой — смотрит тем взглядом, который Герберт долго пытался истолковать: будто видит что-то очень далекое и одновременно очень близкое. Потом говорит:

— Все это не имеет значения.

— Что ты хочешь сказать?

Отец не скоро открывает рот.

— Птица поет не потому, что у нее есть ответ на ее вопросы. Она поет, потому что у нее есть песня.

Герберт ничего не понимает.

Собака замолчала. Опустив глаза, Герберт замечает, как побелели костяшки пальцев, сжимающих камень. Пальцы разжимаются, и камень оставляет вмятину в трухлявом полу. Галерея прогнила насквозь. Несколько дней назад он провалился сквозь ступеньку и расцарапал лодыжку до крови. Для него это место — как лабиринт с тайными ловушками. Если мальчишки из школы на Ню Карлсбергвай или кто-то еще погонятся за ним по лестнице, они провалятся как пить дать и, возможно, сломают себе шею.

Герберт вспоминает Оге. Это будет его месть.

В школе на уроке им рассказывали о чуме. О том, как люди помирали тысячами. О том, как пустели целые кварталы. О том, как умерших увозили в телегах, сложив слоями. О том, как сжигали кучи тел и кучи эти были высотой с дом, или же трупы зарывали очень глубоко. О том, что все равно не хватало ям и костров и умершие разлагались. После этого Герберт не спал ночами, представляя, что в Копенгаген снова пришла чума. Его воображение рисовало картины гораздо более ужасные, чем рассказанное учителем. Он слышал громкие крики, жалобы и плач.

Он складывает ладони перед собой и молится. Стискивает зубы и полушепчет-полушипит:

— Пусть придет чума. Пусть она будет страшнее в десять раз. Пусть она поглотит этот город с одного края до другого!

Он ходит по улицам и ищет знаки. Тут многие кашляют; рука, скрюченная артритом; человек с язвой на лице; а этот сильно потеет. Чума?

Однажды он увидел дохлую крысу в канаве. Там же стояла повозка с кремами для обуви. Кучера узнал по фуражке — раззява стоит и болтает с приятелем под деревьями на площади. Оба курят и не замечают маленького черноволосого мальчишку. Герберт схватил крысу за хвост и закинул ее в повозку между коробками с обувным кремом. И бросился бежать. Бежал, пока не оказался в своем тайном месте. Пролез под ограждением и вскарабкался на шаткую галерею.

Затхлый запах разложения во дворе-колодце и трухлявые доски галереи еще больше распаляют его фантазии о приходе чумы. Он представляет, как крыса разлагается между коробками с обувным кремом. Как чистильщик обуви начищает зараженным кремом одну пару обуви за другой. У чистильщика поднимается температура, но он думает, что пройдет, наклоняется, кашляет в сторону и продолжает работу. Сто пар обуви в день, никак не меньше. Вот он полирует пару дорогих мужских ботинок. Ботинки на ногах высокопоставленного господина, который направляется в парламент. Посреди своей очень длинной заумной речи господин начинает кашлять, и вскоре кашляет весь зал парламента. Немного спустя во всем городе поднимается паника.

Герберт видит, как всех, кто унижал его, пожирает чума. Когда мальчики из его класса собираются утром на школьном дворе — первым у них урок физкультуры, и этого урока Герберт боялся больше всего, потому что удары могли посыпаться отовсюду. Но теперь все по-другому. В своих фантазиях он видит себя орлом — сидит и наблюдает сверху, как его обидчику падают замертво один за другим, словно подстреленные охотниками. Единственные выжившие — Герберт и Арчи. Все семейство Вун Сун выживет.

В некоторых версиях этой фантазии светловолосая Анна тоже остается в живых. Они идут по городу, где нет никого, кроме них двоих. Герберт заходит в магазин мороженого, но там нет ни продавца, ни покупателей. Он стучит в пол тростью с серебряным набалдашником, но никто не появляется за прилавком. Тогда он сам открывает холодильник с мороженым, достает две порции и протягивает одну Анне. «Ой, а если кто-то придет?» — шепчет