Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
Кондуктор изучает паспорта целую вечность, особенно один из них, одновременно ковыряя в носу большим пальцем, и Ингеборг не перестает думать, что это именно ее паспорт. Там написано Никтосен, и кондуктор скажет: такого имени не бывает, но она-то прекрасно знает, что ее не существует. Ее нашли в дырявой лодке у моста Лангебро, а потому, конечно, не пустят в поезд. Почему он так долго стоит, согнувшись над бумагами, уж не уснул ли? Ингеборг не видно его лица из-за козырька фуражки, но тут кондуктор делает шаг в сторону, и пуговицы его униформы задевают ее платье. Сань поднимается в вагон. Мальчики следуют за ним. Ингеборг не может удержаться и косится на кондуктора, но тот смотрит поверх ее головы. Наконец она тоже ступает на подножку. Какая-то женщина кричит: «Как вы можете позволить этим сесть в поезд?» — но кондуктор пожимает плечами и делает знак коллеге в следующем вагоне.
Они находят свои места в битком набитом купе. Все таращатся на них, женщина шепчет что-то на ухо мужу, но никто не говорит ничего вслух и не поднимается с места. Ингеборг откидывается на спинку сиденья, ее платье насквозь промокло от пота, словно она лежала на спине в луже. Тут раздается свисток, состав дергается и начинает медленно катиться вдоль перрона. Несколько раз, к ее испугу, Ингеборг кажется, будто поезд останавливается, но нет, он ускоряет ход, и наконец все вокруг яркой вспышкой заливает свет — состав вырывается из-под крыши над перронами и устремляется через город.
Берлина за окном становится все меньше и меньше, пока наконец он не уменьшается настолько, что его уже вряд ли можно назвать городом. Покачивание вагона и мигающий свет убаюкивают мальчиков, и они быстро засыпают. Герберт прижался к ее бедру, и она чувствует, как его тело несколько раз подергивается, прежде чем он затихает. У двери купе сидит маленькая девочка и хнычет, а старшая сестра пытается ее успокоить. Тейо лежит без сна на коленях у Ингеборг и смотрит в потолок большими темными глазами, но вскоре засыпает и она.
Ингеборг смотрит на Саня, который сидит напротив нее с прямой спиной и с закрытыми глазами. Солнечные зайчики от окна вагона играют на его влажном виске и верхней губе. Кажется, будто он улыбается, но она знает, что это маска. Она отворачивается к окну. Поезд выехал за пределы города, вокруг простираются поля, словно лоскутное одеяло коричневых оттенков, с шеренгами голых деревьев по краям, с белыми домиками ферм и подсобных построек. Ингеборг кажется, что все слегка кружится. Пейзаж уносится назад, белые фермы летят, словно брошенные камни или чайки. Ни людей, ни животных за окном нет. Почему-то церкви, торчащие на вершинах холмов, остаются неподвижными, а деревья, изгороди и кусты вдоль железнодорожного полотна — не более чем размазанные черные и зеленые пягна, мгновенно пролетающие мимо. Мысли Ингеборг летят так же быстро, она едва успевает отмечать их. Она видит старика в красной шерстяной шапке с помпоном и свитере. Старик смотрит на поезд с грунтовой дороги с двумя темными колеями, между которыми проросла желтоватая трава. Он поднимает руку к голове, словно хочет прикрыть глаза от солнца, а может, он приветствует поезд, полный людей, которые на его приветствие, конечно же, не ответят. Сначала Ингеборг становится стыдно, а потом она чувствует усталость — усталость до полного изнеможения.
88
Сань так и сидит всю дорогу, положив ладони на колени. Внутренне он готов встать и идти, куда его поведут. Иногда он поглядывает в окно, но больше обращен к себе.
Дети спят по очереди рядом с ним или с Ингеборг. Каждый раз, когда поезд останавливается, им приходится показывать паспорта и документы людям в разной форме, каждый раз он ожидает, что ему прикажут сойти с поезда, но каждый раз им позволяют ехать дальше.
Товарняк на соседней колее трогается, и Сань читает белые номера на вагонах, будто из них состоит важное сообщение. Но вот и их поезд отправляется. Паспорта Пуня, очевидно, открывают все двери. На Сане паньлин ланьшань, кантонский нарядный костюм, потому что он задолжал всем правду о том, кто он такой: Пуню, Соне, Оге, отцу и матери, братьям и сестрам, которых он никогда больше не увидит. У него такое чувство, будто все, что он делал прежде, — неправильно.
Герберт просыпается и долго моргает, словно ему нужно преодолеть тяжелый занавес кошмара, прежде чем выйти на сцену и вспомнить, кто он. Наконец мальчик поднимает взгляд на Саня:
— Где мы?
Сань выглядывает в окно. Он понятия не имеет, как далеко они уехали. Ему даже кажется, будто они уже проезжали тут как минимум один раз. Они что, едут по кругу? И те же самые таможенники и полицейские проверяют документы раз за разом? Он замечает, что Ингеборг протягивает руку и кладет сильную ладонь с широкими красными пальцами на предплечье Герберта, осторожно, чтобы не разбудить Арчи и Тейо.
— Мы в Дании.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
Копенгаген, 1916–1926 годы
89
Копенгаген стал другим с тех пор, как Ингеборг уехала. Даже вокзал, на который прибывает поезд, изменился. С крытого деревянным навесом перрона они поднимаются в зал, подобный храму. Ингеборг чувствует под ногами твердость и гладкость плитки, закидывает голову и разглядывает высокий купол потолка и огромные люстры, освещающие стены из красного кирпича. Очертания потолочных арок напоминают мосты и железнодорожные пути, пересекающие друг друга, образуя разнообразные узоры. Там, где кончается кирпич, стены украшают выступы с гипсовыми барельефами животных. Арчи показывает на зайца и ежа, расположенных напротив друг друга. Газетный киоск похож на триптих темного дерева, прислоненный к стене. Ингеборг удивленно вздрагивает, когда на выходе обнаруживает, что Тиволи уступил часть своей территории улице Бернсторффсгаде, идущей теперь вдоль здания вокзала. Кусок Китайского городка, находившийся ближе всего к
