Возвращение - Елена Александровна Катишонок

чем винить, евреи не женятся на антисемитках. Но может быть, так и лучше: дорого ли стоила его любовь, если не выдержала шантажа? И выходит, нужно сказать спасибо скромному надгробию, коли не нашла сил сказать это раньше. Камень не слышит, а пожилая пара с бидоном воды, только что прошедшая мимо, не обратила внимания. Чтобы говорить с ушедшими навсегда, голос не нужен.

Ничего не изменилось — стояла та же неподвижная тишина, только громко прогудел поезд: там, где кончалось кладбище, пролегала железная дорога. Ровный, длинный и — по контрасту с покоем вокруг — тревожный гудок, от которого Ника вздрогнула. Или вздрогнула от вдруг осенившей мысли: мать не знала, что такое счастье. Не знала, но хотела понять, как оно выглядит и как устроено. Мишка, полный счастьем, оказался отличным объектом для эксперимента. Осталось проверить его на прочность: а если так?..

И — получилось!

О господи, взмолилась атеистка Вероника Подгурская, ларчик просто открывался… Мать никого не любила, даже «Пашу с Мелекесса», ходившего тенью за лучшей подругой. В том давно прошедшем времени Лидия тоже захотела проникнуть в счастье любви, и повела за собой чужого жениха: а если так?.. И ничего не вышло: счастье не состоялось, Пашка уехал и рухнула вся затея, вынеся в остаток младенца, нечаянного и ненужного. Деление в столбик.

Нищая послевоенная молодость, ожидание судьбы, танцплощадка после работы как средство сбежать из дому, в котором она сидела девчонкой-брошенкой, кормила грудью ребёнка. Ника хорошо помнила крохотный жадный рот, ищущий сосок…

…кормила и вопреки всему ждала чуда: вдруг встретится настоящий он — и наступит счастье, состоится жизнь. Годы нанизывались, как петли на вязальные спицы, ребёнок уже ходил в садик — спица подхватила и поволокла за собой новую петлю; подруги, старые девы с таким же ожиданием в глазах и страхом одиночества, но мать его скрывала. После работы — в детский сад, потом домой, на Вторую Вагонную — жарить картошку. Ровесники давно расхватаны и сидят за семейными столами, а бывшие фронтовики на танцы не ходят, а дома на кухне скандальная Машка в затрапезе, но при муже. Появившийся на таком безрыбье Сергей Михайлец оказался спасителем от постылых вечеров, от одиночества, грозящего стать пожизненным.

Михайлец-молодец, Михайлец-удалец, рифмовала девочка на Второй Вагонной. Он возник словно по щелчку — свободный, без семерых по лавкам, оживлённый, как Дед Мороз, и подцепил на вилку янтарный лепесток жареной картошки. Откуда он взялся — не проездом ли из Ужгорода? Как они познакомились?.. Э-э… Дети принимают чудеса как данность, как Иванушка-дурачок из сказки. Самое главное — появился папа, соседская Людка больше не сможет дразниться. Папа, муж, Дед Мороз — и не могло ведь оказаться, что мешок его пуст и сам он не настоящий, а халтурщик из дома культуры с ватной бородой и в сатиновом псевдотулупе, не могло! Просто в жизни матери началась новая эра: отдельная квартира, семья; родился сын.

Так выглядело счастье. Или она назвала счастьем приятные бытовые перемены?

Сергей Михайлец гордился красавицей-женой и сыном. Однако по квартире слонялась нескладная девочка, вызывавшая недоумение и раздражение, как заусенец. Она росла, что требовало дополнительных расходов, была бестолкова — так и не научилась играть в шахматы, не умела делить в столбик. Вот Алик станет совсем другим…

…Несколько фигур мелькнуло за склоном, ещё. Вот показался и медленно, толчками на подъёме, проплыл гроб, за ним двигались люди с цветами в руках. У ворот сидят старушки, продают цветы. Говорят, они собирают свежие букеты с могил, сортируют, вяжут новые и приносят на следующий день. У них покупать неприятно, словно крадёшь у чужого покойника, чтобы почтить память своего, но Ника не успела на базар. Однако можно прийти завтра или послезавтра.

…Она хорошо помнила свою неистовую любовь к маме, тоску по ней — в детском саду, в больнице. Восхищение — ни у кого нет такой красивой мамы! Жалости к матери не чувствовала никогда, разве что в тот день, когда удалец-молодец ушёл с чемоданом. А потом остались ярость и страх, что тот день может повториться. И страх за брата.

«Большое видится на расстоянье», сказал кто-то; но возрастная дальнозоркость — это ещё и зоркость возраста, которая позволяет рассмотреть не только большое, но и мельчайшие детали, без которых главное искажено.

Счастье Лидии — муж и комфорт отдельной квартиры. Семья, на зависть менее удачливым подругам. И трудно поверить в это счастье, если ему мешали командировки. Нервничала, закрывала дверь и сердилась в трубку на мужа, на Ужгород, на всё что не она. Были ли это командировки, или — страшно подумать — Сергей Михайлец сделался центром чьей-то чужой жизни, которая требовала его присутствия и в результате поглотила его полностью? Муж уезжал — ускользал ужом — уходил и наконец ушёл по-настоящему. Что швырнуло в депрессию — его уход или стоявшее в дверях одиночество?

Вероника никогда не знала, где кончается затейливая ложь матери и начинается скучная правда. Брату было сказано: «Папы больше нет» но что это значило на самом деле? В войну посылали «похоронки» сообщить, что человек убит, его больше нет на свете; Лидия не проводила мужа в могилу. Никаких тёплых чувств Ника к Михайлецу не питала, но Алик потерял отца. Может быть, он узнал правду через много лет, или жизнь действительно наказала делового командировочного, а с ним и сына?

Жесть, сказал бы Валерка, если б ему рассказать; но зачем взваливать собственное бремя на детей? Тогда бы пришлось объяснить, что её мать никого не любила, просто не умела — или не было необходимого для любви органа, хотя сердце работало безукоризненно, подарив ей долгую жизнь.

Она так и осталась загадкой, до конца не разгаданной: любит-не-любит, любила или не любила собственных детей, например. Была радость на Второй Вагонной, был остриженный лев и мамин хохот… А сына? Как Алик жаловался на навязчивый надзор («она меня в школу поведёт под конвоем»), как недоумевал и расспрашивал про красный диплом и карьеру юриста… Разбирая архив, Ника наткнулась на красный диплом… тётки Поли. Вот одна из разгадок: мать завидовала старшей сестре, старой деве «без своей жизни», заурядной школьной училке с «папуасским вкусом»; завидовала настолько, что «позаимствовала» её диплом с отличием. И сочинила себе университет в Ленинграде, и специальность юриста. Зачем? От отчаяния, что Алика в том возрасте несло куда-то — может быть, в опасность, а отцовской руки не было?.. Ценой лжи сыграла на честолюбии, которого у мальчишки начисто не было.

В подступивших сумерках