Истребительный батальон - Александр Николаевич Романов
Для Оли, больше всего на свете любившей отца, это было самым тяжелым ударом. Еще в детстве, когда она была совсем маленькой, ей очень нравилось ходить с ним по городу, по широкой набережной Днепра. Наблюдая, как мальчишки с завистью смотрят на летную форму отца, она плотнее прижималась щекой к его руке, словно опасаясь, что кто-то может его отнять, увести с собой.
На всю жизнь врезался ей в память день, когда она вместе с отцом поехала на аэродром. Был праздник. В голубом чистом небе кружились юркие самолеты. Они то стремительно взлетали вверх, то медленно падали, перевертываясь с крыла на крыло, оставляя за собой тонкие полоски дыма. Когда самолеты приземлились и подрулили к переполненным трибунам, Оля с недоумением увидела, что из них выпрыгнули не высокие широкоплечие мужчины, а худенькие шустрые девчата. Оля вопросительно посмотрела на отца, и он, догадавшись, что ее удивило, улыбнулся.
— Будешь смелой, и ты, Оленька, сможешь стать летчицей…
С тех пор эта мечта не покидала Олю. Она запоем читала книги о летчиках, все обложки ее тетрадей были разрисованы самолетами, за что не раз ей попадало от учителей. Дружить она стала только с мальчишками и не упускала случая показать свою смелость и неуступчивость.
На этой почве у нее все чаще возникали ссоры с матерью, работавшей в то время редактором городской газеты. Любовь Михайловна в людях больше всего ценила не физическую силу, а ум. Высшей ее похвалой было: «А у него есть на плечах голова». И в особо редких случаях она как бы с завистью говорила: «Вот это умище!»
Подстриженная под мальчика, с хрипловатым мужским голосом, внешне она казалась несколько грубоватой. И только когда начинала говорить — увлеченно, страстно, — вся преображалась, как это обычно бывает с людьми восторженными и увлекающимися.
Воспитание дочери было полной монополией Любови Михайловны. Выкраивая свободные часы, она водила ее в музеи и театры, читала книги, рассказывала о своей жизни. При каждом удобном случае старалась пробудить в ней умение радоваться рассветам, птичьим голосам, первому весеннему ручью, всему красивому.
И старания ее не были напрасными. Ольга росла любознательной девочкой, привыкшей во всем подражать матери. Отца, часто бывавшего в командировках, она видела редко.
И вот эта поездка на аэродром. Наблюдательная Любовь Михайловна сразу заметила перемену в дочери и, будучи женщиной умной и осмотрительной, попыталась незаметно отвлечь ее от неожиданного увлечения авиацией. Но изменить что-либо было поздно.
Вопреки настойчивым возражениям матери, Ольга стала заниматься в аэроклубе, заметно охладев к музыке и театрам. Это очень огорчало Любовь Михайловну. Но она уступила просьбам мужа, который тогда находился в Испании и в изредка приходивших оттуда письмах упрашивал жену не отговаривать Олю стать летчицей.
Любовь Михайловна смирилась. Она даже ездила на аэродром, когда у Оли начались тренировочные прыжки с парашютом. В десятом классе было уже окончательно решено, что Оля поступит учиться в гражданское авиационное училище.
И вдруг в их дом пришла беда.
В таких случаях в каждой семье по-своему меняются отношения. В одних все ранее терпимые шероховатости как бы набухают мелочностью взаимных притязаний, и тогда семья рушится. В других, наоборот, люди становятся еще более предупредительными, нежными, и тяжесть беды со временем сглаживается, делается не такой гнетущей.
Любовь Михайловна сделала все возможное, чтобы ничто не напоминало мужу о несчастье. Она уговорила его начать писать воспоминания об Испании и сама по вечерам под диктовку вела записи, день за днем восстанавливая его жизнь. Ранее никогда не занимавшийся этим Петр Андреевич оказался на редкость наблюдательным человеком, цепко сохранившим в памяти множество деталей и подробностей.
Особенно Любовь Михайловну удивляла острота его впечатлений от первых воздушных боев, когда память летчика, казалось бы, совершенно отключается, оставляя место разве что закрепившимся рефлексам и интуиции. И всякий раз, когда Петр Андреевич припоминал какую-нибудь подробность, известную только летчикам, побывавшим в боях, она радовалась как ребенок и уверяла, что книга получится интересная и поучительная. Вместе с ней загорался и радовался Петр Андреевич.
Оля тоже полностью посвятила себя заботам об отце. Решив на год отложить поступление в авиационное училище, она устроила своего рода домашний аэроклуб, уговорив заниматься в нем своих друзей. Теперь три раза в неделю они аккуратно приходили к ней, как в школу, и Петр Андреевич знакомил их с основами аэродинамики, самолетовождения, рассказывал о боях в Испании. Его жизнь снова стала обретать смысл, он проникался сознанием нужности людям. И это больше всего радовало Любовь Михайловну и Олю.
Но радость их была недолгой. Началась война.
В первый же день Оля пошла в военкомат. Кроме занятий в аэроклубе, она последнее время посещала курсы медицинских сестер, и потому ее сразу зачислили в армейский госпиталь, находившийся недалеко от города. Провожая ее, отец сказал:
— Вот пришел и твой черед, Оленька. Все мы теперь солдаты.
Госпиталь, в который направили Олю, вскоре эвакуировали в тыл, в большое село на Полтавщине. Переезды с ранеными, непрерывные бомбежки и недосыпание до того утомили девушку, что она еле держалась на ногах. И все же Оля сутками напролет пропадала в палатах, лишь на несколько часов засыпая в дежурной комнате.
На новом месте, в тихом украинском селе, затерявшемся среди садов и зеленых дубрав, устраивались надолго, по-хозяйски. Спешно строили новые бараки для раненых, заготавливали продукты. И вдруг в одну ночь все это оказалось ненужным.
На рассвете Оля проснулась от частой пулеметной стрельбы и гула моторов. Выбежав из барака, она увидела, как по узкой деревенской улочке в панике бегут бойцы санитарной роты, беспорядочно отстреливаясь. Кто-то поблизости истошно закричал: «Не-е-м-ц-ы!»
Оля, на ходу застегивая гимнастерку, впопыхах вбежала в палату и, взяв первого попавшегося раненого, потащила его к огородам. Слыша, как в селе все оглушительнее нарастает стрельба, Оля ускорила шаги. Когда до пшеничного поля, на котором виднелись копны соломы, оставалось не более сотни метров, она упала и теперь тянула раненого волоком, метр за метром. Исцарапав в кровь о стерню руки и колени, Оля, наконец, подползла к ближайшей копне и, сделав в ней укрытие, затащила туда стонавшего солдата. Прикрыв его лицо пилоткой, чтобы в глаза не сыпалась мякина, она отдышалась и стала тихо упрашивать:
— Ну, потерпи, родненький. Не надо стонать… Потерпи.
Бой в селе стихал. Лишь изредка раздавались отдельные выстрелы. Оля с ужасом догадалась — немцы добивают оставшихся там раненых. У нее мелко задрожали руки, всю ее затрясло в ознобе. Уронив голову, она заплакала.
Очнулась Оля от острого
