Истребительный батальон - Александр Николаевич Романов
…Сержант, отыскав лощину, о которой говорил Ефимка, незаметно пробрался к озеру и скрылся в густых камышовых зарослях. На востоке, пробиваясь сквозь облака, уже во все небо разливалась заря.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Сержанта Шегурова, истекающего кровью, с черным, обмороженным лицом доставили на командный пункт дивизии как раз в тот момент, когда начальник штаба подполковник Шустов докладывал Пральщикову о начале атаки. Два полка, поддержанные тридцатиминутной артподготовкой, с ходу овладели первой линией обороны противника и теперь, развивая наступление, быстро продвигались вперед. На отдельных направлениях они уже углубились на десять-пятнадцать километров и, завязав бои на рубеже второй линии обороны, просили срочно поддержать их артиллерийским огнем.
Но положение осложнялось тем, что на участке третьего полка, которым командовал подполковник Комов, наступление захлебнулось. Были предприняты две атаки, однако сильно укрепленный опорный пункт в селе Шишаки, опасно вклинивавшийся уступом в правый фланг дивизии, взять так и не удалось. Это больше всего беспокоило Пральщикова, ибо нельзя было дальше развивать наступление, не развязав себе руки на правом фланге. Именно этим и были заняты мысли комдива, когда сержант Шегуров, еле держась на ногах, вручил ему пакет, раскисший по углам от теплой крови.
Прочитав донесение Бурцева, Пральщиков озадаченно взглянул на доставленную трофейную карту. Контуры «мешка» были обозначены как раз на тех направлениях, где сейчас быстро продвигались его полки.
На висках у Пральщикова вздулись вены. Он так был уверен в успехе операции, и вдруг оказывалось, что этот успех не только не нужен, но даже опасен. Его просто-напросто заманивали в заранее приготовленную ловушку, чтобы потом наглухо захлопнуть ее.
— Можете быть свободны, — сухо сказал комдив, обращаясь к Шегурову. — Отправляйтесь в санбат…
Сержант попытался было отдать честь, но в глазах у него потемнело, и он, держась рукой за косяк, с трудом перешагнул через порог. На полу, где он только что стоял, осталась тусклая лужица крови, перемешанной с талым снегом.
Передав донесение Шустову, Пральщиков сел за стол и, обхватив ладонями голову, долго смотрел на лежавшую перед ним трофейную карту. Мысль работала напряженно.
«Легко сказать, отменить наступление… А если это всего-навсего уловка противника, чтобы сорвать наши планы? Как быть тогда? Кто будет отвечать за срыв операции?»
Раздумья Пральщикова прервал его адъютант, доложивший, что на проводе командир третьего полка Комов. Резко встав из-за стола, Пральщиков подошел к аппарату и, силясь сдержать раздражение, бросил:
— Слушаю.
По мере того, как докладывал Комов, лицо и шея Пральщикова все заметнее багровели, щелки глаз, прикрытые припухшими веками, становились совсем узкими, пальцы руки, державшей трубку, побелели. Наблюдавший за ним Шустов был уверен, что сейчас комдив, как обычно, взорвется, и тогда уж ничем нельзя будет сдержать его негодование. В такие минуты он был крут. Шустову это нравилось. В его представлении командир именно таким и должен быть — суровым, строгим, не терпящим каких-либо возражений.
На этот раз, к удивлению Шустова, бури не последовало. Дослушав до конца доклад командира полка, Пральщиков как-то непривычно сдержанно отчеканил:
— И все же Шишаки приказываю взять. Через час буду у вас.
Бросив трубку, комдив с минуту постоял, задумавшись, у окна и подошел к Шустову.
— О донесении Бурцева сообщить в штаб корпуса. Резервный противотанковый дивизион немедленно перебросьте к Комову. Я еду туда…
— А как с наступлением?
— Приказ не отменяется. Руководить действиями первого и второго полков поручаю вам.
Шустов хотел было возразить, что комдиву во время наступления дивизии было бы целесообразнее находиться на КП, но, хорошо зная, что Пральщиков не любит отменять однажды принятых решений, промолчал. За многие годы совместной службы Шустову было известно и другое, — пожалуй, самое важное, с его точки зрения, в характере Пральщикова — его уверенность в непогрешимости своих действий, основанных на твердой, давно сложившейся убежденности, что ему свойственна та государственная масштабность, которая позволяет не размениваться на «мелочи», а видеть гораздо больше, чем другие. Он был готов поступиться какими-то частностями, пусть даже идти на лишние жертвы, лишь бы была достигнута главная цель, чтобы никто потом не мог сказать, что он, Пральщиков, в какую-то минуту проявил нерешительность. Это возвышало его в собственных глазах, и он чувствовал свое моральное превосходство над командирами-«христолюбцами», как про себя называл тех, кто проявлял излишнюю, на его взгляд, осторожность и осмотрительность. Для него существовала лишь одна логика войны, при которой все переводилось на общевойсковые единицы — количество штыков, пушек, снарядов. И все это обретало для него определенную ценность только тогда, когда с их помощью удавалось достичь какой-то тактической или оперативной цели. И не важно, какой ценой. Пусть попробует кто-то упрекнуть его, Пральщикова, что он допустил неоправданные жертвы. Да и вообще, разве бывают жертвы оправданные? У победы нет цены выше, чем сама победа.
Шустов, по натуре своей человек нерешительный, полностью разделял эту железную логику Пральщикова и всегда поддерживал его. Потому и сейчас он не стал возражать против поездки Пральщикова на правый фланг, даже обрадовался, что комдив решил поехать туда сам, а не послал его.
— Значит, наступление продолжаем по плану? — уточнил он на всякий случай.
— Да, все остается без изменений, — сказал уже в дверях Пральщиков и быстро вышел с КП, на ходу расстегивая ставший тесным воротник кителя.
Где-то в глубине души он упрекал себя за то, что накануне вечером, когда Комов сообщил об обнаруженном разведчиками по ту сторону передовой скоплении танков, не придал этому значения. Он воспринял это скорее как предприимчивость хитрого командира полка, который на случай неудачной атаки заранее подыскивал оправдывающие его обстоятельства.
Давнишняя привычка не доверять подчиненным и раньше не раз подводила Пральщикова. Но тем не менее он никак не мог от нее отделаться. И не потому, что видел в людях недругов, а просто, считая себя человеком проницательным, усматривал в действиях подчиненных некоторую неполноценность или, вернее, несоответствие его собственной компетентности, и оттого в каждое дело считал своим долгом внести свои коррективы, даже если они были и не столь существенными. Поэтому все, кому приходилось сталкиваться с ним, быстро улавливали эту плохо скрываемую им черту характера и постепенно привыкали не высказывать своих мнений, ибо заранее знали, что пользы от этого никакой не будет. Одни — более прозорливые — просто отмалчивались. Другие — ловкие и предприимчивые — не пропускали случая, чтобы не восхититься талантливостью своего комдива и этим снискать его благосклонность. В мирное время это
