Истребительный батальон - Александр Николаевич Романов
— Слушаюсь, — козырнул Голубев и выбежал из землянки. От ворвавшегося морозного воздуха слабый язычок пламени в плошке порывисто качнулся, и в землянке на мгновенье стало темно. На отсыревших стенах и потолке белыми полосами засветился еще не успевший растаять иней.
— Обстановка неожиданно для нас изменилась, — продолжал Бурцев. — Мы должны подумать, как лучше использовать наши силы, чтобы хоть в какой-то мере предотвратить опасность.
— Но у нас есть приказ, — возразил Тарутин. — Мы должны блокировать и удерживать эту дорогу до подхода дивизии…
— Удерживать дорогу, которая уже никому не нужна? — спросил Бурцев. — Вот Сомов говорит, что по той дороге два дня шли со стороны фронта автоколонны с пехотой. Немцы полностью очистили «мешок», и нам теперь некого здесь удерживать. Я думаю, достаточно оставить тут на всякий случай два взвода автоматчиков, а остальными силами ударить вот сюда. — Бурцев склонился над картой и красным карандашом провел длинную стрелку к реке, где был обозначен небольшой лесной массив. — По этой единственной дороге сейчас движутся резервы на левый фланг. Так ведь, Владимир Иванович? — спросил он у Сомова.
— Колонны идут днем и ночью, — подтвердил тот, — какая-то новая часть туда перебрасывается.
— Вот видите. Это нож в спину нашей дивизии. Мы должны помешать им. С наступлением темноты выведем батальон к реке, взорвем мост и все, что останется на дороге в лесу, уничтожим. Понимаю, задача нелегкая. Но мы используем ночь и внезапность. А здесь останетесь вы с двумя взводами, — уже обращаясь к Тарутину. — Дальнейшие указания получите позже.
— Не понимаю вас, — недовольно произнес Тарутин. Как можно так рисковать? Вы кадровый командир и хорошо знаете, что бывает за невыполнение боевого приказа.
— Знаю и потому принимаю все меры, чтоб выполнить его не формально. А что думает на этот счет комиссар?
— Полностью согласен, — ответил Травушкин. — В таких случаях надо действовать сообразно с обстановкой. К тому же, насколько я понимаю, приказ, собственно, не отменяется.
— Тогда, — сказал комбат, — подумаем над планом операции. С наступлением темноты мы должны выступить.
Все склонились над картой.
…Дорога, по которой немцы перебрасывали резервные части на свой левый фланг, проходила по открытой холмистой местности и только километрах в пяти от закованной в лед небольшой реки скрывалась в густом мелколесье. По накатанной колее было видно, что здесь недавно прошло немало автомашин, тягачей и танков. Вглядываясь в следы гусениц и колес, Бурцев на минуту представил всю эту железную громаду, которая сейчас затаилась где-то около фронта в заснеженных оврагах и рощах, чтобы в нужный момент ринуться по тылам дивизии Пральщикова. Побывавший не раз в таких переделках, Бурцев знал, как нелегко в подобных случаях сохранить боевые порядки даже давно обстрелянных частей и как это будет почти немыслимо сделать с новичками, которых он видел на прифронтовых дорогах. Теперь все его мысли были только о них. И от этих мыслей им овладевало то отвратительное состояние беспомощности, какое испытывает человек, когда видит ребенка в горящем доме и не может его спасти. Именно поэтому, должно быть, он не думал сейчас ни об опасности предстоящего боя, ни о той ответственности, которую добровольно взвалил на свои плечи, дабы хоть как-то облегчить положение тех, кто еще ничего не знал о нависшей над ними угрозе. Конечно, послушайся он своего начальника штаба, мог бы сейчас спокойно отсиживаться в лесу, ожидая неотвратимой развязки, а затем скрытно вывести свой батальон целым и невредимым по тем самым лесам и оврагам, по которым они пришли сюда. Формально он был бы прав. И, может быть, даже получил бы благодарность за то, что, выполнив такое трудное задание, полностью сохранил личный состав. Да и сам лишний раз не подставлял бы голову под пули. Ведь в конце концов не он же один воюет, и уж, конечно, не его истребительному батальону решать исход войны. Миллионы людей ведут смертный бой, и стоит ли брать на себя больше, чем отмерено тебе.
Но Бурцев никогда бы не простил себе, если бы в эту, может быть, самую трудную ночь в своей жизни, остался безучастным. Он мог бы вообще не добиваться разрешения на этот опасный рейд. Но добился его и потому чувствовал на себе двойную ответственность за исход операции и за судьбу людей, чьи жизни ему были вверены.
…Получив донесения от командиров рот, что отведенные им позиции заняты, а мост через реку заминирован, Бурцев взглянул на часы. Было половина двенадцатого.
Над лесом робко выглянул месяц и, будто игрушечный, повис на ветвях заиндевевших деревьев. И хотя новогодняя ночь выдалась на редкость морозной, на душе как-то сразу потеплело. Бурцев плотнее натянул на голову ушанку и, взглянув на Травушкина, спросил:
— Hy что, комиссар, загадал новогоднее желание?
— Оно у меня одно.
— Какое?
— Победить.
— Да, сейчас каждый думает только об этом…
Комбат еще раз взглянул на узкую полоску дороги, над которой все сильнее мела поземка, и, поднявшись, дружески похлопал по плечу Травушкина.
— Береги себя, комиссар. Пойду к Гуркину. Начнется, вероятно, там…
— Сам не лезь в пекло, — ответил Травушкин, и в его голосе слышалась та сдержанная мужская привязанность, которая на всю жизнь сближает людей, прошедших вместе через многие испытания.
Взяв связного, Бурцев направился вдоль опушки леса к вершине холма, где занимала оборону рота Гуркина. Шагал он быстро, размашисто, так что идущему следом за ним связному — низкорослому худенькому бойцу со смуглым лицом южанина — приходилось все время его догонять. По самой кромке леса пролегала только что проторенная тропинка. От нее через каждые пять-десять метров уходили в сторону дороги глубокие следы — там за стволами деревьев притаились пограничники. Кое-кто из них устроился на деревьях.
— Не холодно там? — спросил Бурцев у одного из бойцов, забравшегося на развилку высокого, вяза.
— Здесь луна пригревает, — отшутился тот, потирая окоченевшие колени.
Поднявшись на вершину холма, Бурцев отыскал роту Гуркина и вместе с ним решил еще раз осмотреть местность. Позиция первой роты была довольно удобной. Впереди открывалась широкая равнина, что позволяло постоянно держать ее под прицельным огнем пулеметов и противотанковых ружей. Затем дорога круто поднималась по склону холма и уходила в лес. Здесь она на всем трехкилометровом участке была заминирована. Путь для отхода у немцев оставался один — через лес. Там и встретят их огнем автоматчики.
Приказав разведчикам Голубева усилить наблюдение за дорогой, комбат прошел на КП Гуркина, расположенный в неглубоком овраге. Достав из планшета карту, еще раз взглянул на обозначенные на ней кружками и стрелками огневые позиции батальона.
