В паутине - Люси Мод Монтгомери
Брайан страстно любил котика и знал, что тот отвечает ему взаимностью. Он так радостно мурлыкал, когда мальчик гладил его. Какое утешение, какого друга обрел он в лице этого котенка! Он больше не боялся крыс. Они не осмеливались приблизиться, когда с ним был Сверчок. И он больше не чувствовал себя одиноким. Он припасал для Сверчка собственную скудную пищу – тот был тощий и явно голодный, хотя иногда приносил в зубках мышь и изящно поедал ее на чердачном полу. Сверчок так наслаждался этими кусочками, а Брайану нравилось смотреть, как тот наслаждается, облизываясь, словно смакуя малейший намек на вкус. Брайан отчаянно боялся, что тетя узнает про Сверчка. А вдруг котенок придет днем? Но он никогда не приходил днем. Он появлялся лишь ночью, принося послание любви одинокому ребенку, у которого не было друзей.
И в эту ночь Сверчок объявился как раз тогда, когда Брайан всерьез испугался, что он не придет.
– Милый Сверчок…
Брайан сунул руку под тощую, набитую соломой подушку и достал кусочек мяса, который сберег с обеда. Сам голодный, он и не подумал съесть его. Со счастливым сердцем он слушал, как Сверчок похрустывает в темноте, и уснул, а котенок свернулся у него на груди.
Глава 7
Вновь пришла весна, и Гэй Пенхаллоу шагала по дороге, где год назад гуляла с Ноэлем, и вспоминала. Вспоминала спокойно! Гэй достигла той стадии, когда могла вспоминать что-либо спокойно, как будто это случилось много лет назад с кем-то другим. В ее жизнь вернулась доля прежней сладости. Весной невозможно совсем не иметь надежды. Она и впрямь наслаждалась чарами майского вечера и прекрасно понимала, что новое платье нежно-зеленого цвета в сочетании с алым свитерком ей очень к лицу. Интересно, понравится ли Роджеру?
Все знакомые вещи, некогда делавшие жизнь прекрасной, вновь придавали ей сладость. Однако под ней всегда таилась легкая сердечная боль. Год назад именно в такой вечер они с Ноэлем гуляли по этой же дороге. Светил туманный молодой месяц, совсем как сегодня; тот же веселый ветерок играл в кронах деревьев, а под белыми, молодыми дикими вишнями лежали те же дымные тени. Они шагали в одном ритме, сердца их бились в такт друг другу, и Гэй охватывал восторг, подобного которому она больше не узнает.
Проходя мимо сада, она увидела, как Эразм Дарк белит стволы своих яблонь, и немного ему позавидовала: вся страсть давно покинула его жизнь. У калитки Стэнтона Гранди беседовали Утопленник Джон, дядюшка Пиппин и сам хозяин. Гэй улыбнулась дядюшке Пиппину, который ей нравился, и лучи этой улыбки осенили в равной степени Утопленника Джона, который ей не очень нравился, и Стэнтона Гранди, который ей совсем не нравился, потому что был очень циничен и скептически относился к существованию всего чистого, прекрасного и светлого. Она не знала, что Гранди проводил ее восхищенным взглядом.
– Красотка… ох, красотка, – заметил он, толкнув локтем дядю Пиппина.
Утопленник Джон кивнул. Чистопородная, сразу видно. Конечно, слишком выставляет напоказ колени. Впрочем, такие колени можно и показать. Не то что у Вирджинии Пауэлл – бугры, оскорбляющие божий свет.
Когда мимо промчался на машине Роджер и подобрал Гэй у поворота дороги, трое видавших виды старых фермеров благожелательно улыбнулись.
– Кажется, свадьба все же впереди, – сказал Гранди.
– Славно, славно… только вот… не староват ли он для нее? – с тревогой спросил дядя Пиппин.
– Для Гэй муж постарше самое то, – вынес вердикт Утопленник Джон.
– Если она выйдет за Роджера, то по любви или от одиночества? – сухо поинтересовался Гранди.
– По любви, – с видом знатока ответил Утопленник Джон. – Она любит Роджера, знает ли сама о том или нет.
– Я считаю, она умеет любить, – сказал Гранди. – Некоторые женщины умеют любить, а некоторые – нет, точно так же, как одни умеют готовить, а другие – нет.
– Что ж, хорошо, что поцелуи не выходят из моды, – прибавил дядя Пиппин.
Стоя под деревьями у поворота дороги, Гэй показалась Роджеру похожей на изящную лесную нимфу. Несмотря на новый месяц, сумерки и бледные звезды, она напомнила ему об утренней заре. В ней было что-то рассветное, ее волосы будто лучились, а розовые мочки ушей напоминали бутоны яблоневого цвета. И только у лесной нимфы могли быть такие глаза.
– Запрыгивай, Гэй, – коротко приказал он.
Гэй так и сделала, подумав, какой красивый у Роджера голос, даже когда он говорит несколько резковато.
– Куда тебе надо?
– Никуда. Я просто вышла погулять, чтобы спрятаться от миссис Тойнби. Она приходила в Мэйвуд на ужин, и я чуть не умерла.
– Кусаются только самки комаров, – весело сказал Роджер. – Куда поедем?
– На берег, и прибавь скорость, – засмеялась Гэй.
Та дорога вдоль берега… Неужели Гэй забыла последний раз, когда они ехали по ней? Они мчались мимо черничных полян и кленовых рощиц, мимо «Серебряного башмачка» и огромного пустого отеля, вниз, к мягким дюнам, что темнели на фоне серебристого моря. Роджер остановил машину, и они какое-то время сидели молча – в тишине, которая так нравилась Гэй. С Роджером так просто молчать. С Ноэлем – невозможно, он был слишком разговорчив, чтобы любить тишину.
Луна скрылась, и мир утопал в сиянии звезд. Звездный свет – загадочная штука, а не само собой разумеющийся факт. Роджер вдруг попал под его чары и совершил то, чего не собирался делать в ближайшее время.
– Гэй, – ровным голосом сказал он, – каждую весну я совершаю один безумный поступок. Сегодня отважусь на такой. Я прошу тебя выйти за меня замуж.
Гэй очаровательно зарумянилась… а потом побелела.
– О, Роджер… это обязательно? – сказала она.
– Да. Иначе нельзя. Я больше не вынесу. Либо ты выйдешь за меня замуж, Гэй… либо мы должны положить всему этому конец.
– Всему этому…
Всем веселым поездкам и беседам. Той яркой дружбе, которая помогла ей пережить невыносимые месяцы. Гэй пришла в отчаяние: она не могла всего этого лишиться. Жизнь так пугала ее. Как ужасно, как противоестественно в юности бояться жизни. Но так она с ней обошлась. Кто-то должен помочь ей вновь встретить жизнь лицом к лицу. Она вообще не хотела выходить замуж, но если уж придется, пускай ее мужем будет Роджер. Кто-то должен о нем заботиться, он так много работает…
– Ты
