Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Герои древнегреческих трагедий были не чем иным, как разбросанными частями тела Диониса, вступавшими в столкновение друг с другом. Они вступали в столкновение друг с другом потому, что были отдельными частями: каждый герой представлял собой только какую-то часть божества и не был целостным богом. Целостный бог, Дионис, пребывал незримо в центре трагедии, направляя рождение, развитие и катарсис мифа. Для посвященного зрителя разбросанные и борющиеся друг с другом части бога чудодейственным образом уже соединились и примирились внутри него, составляя целостное тело бога, – и они стали гармонией.
Подобным образом, – всегда думал я, – и среди противоборствующих разорванных на части героев сегодняшней трагедии должна возвышаться целостная, пребывающая в стороне от вражды и борьбы будущая гармония. Это очень трудный, возможно, пока что несвершимый подвиг. Мы переживаем момент крушения и созидания мира, когда даже самые благородные попытки отдельных личностей в большинстве случаев обречены на неудачу, но и эти неудачи тоже плодотворны – не для нас, а для тех, что придут позже, – они прокладывают путь и способствуют приходу будущего.
Я увлеченно писал в тиши родного дома, постоянно помня об этой страшной ответственности. Воистину, вначале было Слово, Логос, еще до дела, и это был сын, единственный сын Божий. Логос, оплодотворяющий, созидающий мир зримый и незримый.
Постепенно и с радостью погружался я в чернила. Великие тени столпились вкруг ямы сердца моего, желая испить горячей крови и ожить, – Юлиан Отступник, Никифор Фока, Константин Палеолог, Прометей. Великие страдальческие души, многое претерпевшие в жизни своей, любившие и дерзостно сопротивлявшиеся Богу и Судьбе. Я пытался вывести их из аида, чтобы восславить пред живыми их страдание и борьбу – страдание и борьбу человеческие. Чтобы и мне самому тоже исполниться мужества. Я знаю, что писания мои как произведения искусства никогда не будут совершенными, потому что я пытаюсь выйти за рамки искусства, а так искажается сущность красоты – гармония.
Чем больше я писал, тем глубже чувствовал, что в писаниях моих я стремился не к красоте, а к спасению. Я не был настоящим писателем, радующимся отделке красивой фразы или находке богатой рифмы, – я тоже был человеком, который страдает, борется и жаждет спасения. Спастись от пребывающего внутри меня мрака, сделав его светом, от ревущих внутри меня грозных предков, сделав их людьми. Поэтому я и вызывал великие души, прошедшие через самые высокие и самые трудные подвиги, дабы увидеть, что душа человеческая способна преодолеть все, увидеть и исполниться мужества. Я знал и видел, что все та же вечная борьба, разгоревшаяся у меня на глазах, когда я был ребенком, разгоралась все также нескончаемо внутри меня, разгоралась нескончаемо во всем мире. Эта борьба стала неисчерпаемым мотивом моей жизни. Поэтому только два борца были протагонистами во всем моем творчестве, и если я писал, то потому, что – увы! – только писаниями и мог я помочь борьбе. Внутри меня шла нескончаемая борьба Крита и Турции, Добра и Зла, Света и Тьмы, а целью моих писаний, поначалу неосознанно, а затем и осознанно, было помочь по мере моих сил победе Крита, Добра и Света. Цель моих писаний – не красота, а спасение.
Мне выпало родиться в эпоху, когда борьба эта была столь напряженной, а необходимость в помощи столь настоятельной, что я вскоре смог увидеть, как моя личная борьба становится тождественна великой борьбе современного мира. Мы оба боремся за спасение: я – от мрачных предков, он – от старого бесчестного мира, и оба мы – от тьмы.
Разразилась вторая мировая война, мир обезумел. Я уже ясно видел, что каждая эпоха имеет своего демона, и этот демон, а не мы повелевает ею. Демон нашей эпохи кровожаден. Таков всегда демон, когда тот или иной мир загнивает и должен исчезнуть. Словно некий нечеловеческий, сверхчеловеческий Разум помогает духу спастись от прогнивших людей и подняться. Когда же Разум видит, что некий мир становится препятствием на пути, он посылает кровожадного демона разрушения низвергнуть этот мир и расчистить путь (всегда залитый кровью), по которому пойдет Дух.
Теперь я непрестанно видел и слышал, как мир вокруг рушится. Все мы видим, что он рушится, самые чистые души пытаются сопротивляться, но демону достаточно только дунуть, чтобы их крылья остались без перьев.
Когда разразилась война, я снова отправился в горы Крита, зная, что только там смогу обрести не покой и не утешение, но гордость, необходимую человеку в тяжкие часы, чтобы не пасть.
«Если можешь, смотри страху прямо в глаза – страх испугается и убежит», – сказал однажды старый боец, сидя на пороге церкви после воскресной службы, давая юношам уроки мужества. И вот с посохом в руках и котомкой за спиной я отправился в горы. Это были дни, когда немцы вторглись в Норвегию, пытаясь покорить ее.
Как-то в полдень, проходя у отрогов Псилорита, я услышал сверху грозный окрик:
– Эй, земляк, погоди! Остановись, хочу спросить кое о чем.
Я поднял голову и увидел человека, который оторвался от скалы и стал спускаться вниз. Он спускался, перепрыгивая огромными прыжками со скалы на скалу. Камни катились у него из-под ног, и стоял такой гул, что, казалось, вся гора катилась вместе с ним вниз. Теперь я уже ясно видел, что это был старый пастух огромного роста. Я остановился и стал ждать. Что ему нужно? Из-за чего такое нетерпение?
Он подошел, стал на камне. От его волосатой распахнутой груди валил пар.
– Эй, земляк! – запыхавшись, крикнул пастух. – Как там Норвегия?
Он слыхал, что какой-то стране грозит порабощение, хотя даже не знал толком, что такое Норвегия, где она находится, что за люди там живут. Знал он только одно – свобода в опасности.
– Лучше, дедушка, – ответил я. – Не беспокойся, лучше.
– Слава Богу! – прорычал старый пастух и перекрестился.
– Сигарету хочешь? – предложил я.
– На что мне сигарета? Ничего я не хочу. Только, чтобы с Норвегией было все в порядке!
Сказав так, он вытянул свой пастушеский посох и стал подниматься обратно к стаду.
«Воистину свят воздух Греции, – подумал я. – Несомненно, здесь и родилась свобода. Не знаю, сыщется ли еще во всем мире пастух или крестьянин, который так взволнованно и бескорыстно, как этот пастух, переживал бы тревоги далекой неизвестной страны, сражающейся за свою свободу. Борьба Норвегии стала также борьбой этого греческого пастуха, потому что он воспринимал свободу как собственную дочь».
Определив так боевую позицию своего долга, я
