Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
И как раз тогда, когда в том была нужда, вдруг объявился богатый дядя, который дал мне некоторую сумму, чтобы я не шатался больше неприкаянно по свету, занялся делом, открыл адвокатскую контору, стал депутатом парламента, а то и министром, и прославил наше родовое имя. Я ведь, как-никак, был первым образованным в роду, первым, кто раскрыл книгу и стал читать, – стало быть, это был мой долг.
Обо всем этом я думал, но еще не мог закрыться в конторе, – я задыхался. Другой путь поведет меня к деятельной жизни. Какой? Я еще не знал. Подумывал о том, чтобы нанять рабочих, заняться вместе с ними одним делом, есть одинаковую пищу, носить одинаковую одежду, чтобы не было хозяина и рабочих, чтобы вообще не было рабочих, а были только сотрудники, обладающие равными со мной правами.
Я ведь возвратился из России и хотел тоже предпринять микроскопическую попытку покинуть свою башню из слоновой кости и трудиться вместе с людьми.
И тогда, словно Судьбе захотелось вдруг поиграть со мной, я познакомился со старым рабочим-рудокопом – Зорбасом.
29. Зорбас
Самыми большими благодетелями в жизни моей были сны и путешествия, что же касается людей, живых и умерших, то лишь очень немногие помогли мне в борьбе. Из людей, оставивших особенно глубокий след в душе моей, я, пожалуй, назвал бы прежде всего Гомера, Будду, Ницше, Бергсона и Зорбаса. Гомер был для меня безмятежным, исполненным света оком, которое, словно солнечный диск освещает все своим спасительным сиянием. Будда – бездонным черным оком, в котором мир утопает, обретая спасение. Бергсон помог избавиться от некоторых неразрешимых философских проблем, мучивших меня в ранней юности. Ницше обогатил меня новыми тревогами и научил претворять несчастье, скорбь, сомнение в гордость. А Зорбас научил меня любить жизнь и не бояться смерти.
Если бы мне пришлось выбирать духовного наставника в жизни моей – некоего гуру, как говорят индийцы, или старца, как говорят, монахи на Афоне, я, несомненно, выбрал бы Зорбаса. Потому что у него было как раз то, что нужно для спасения писаке. Был первобытный взгляд, словно стрела, бьющая с высоты добычу. Была созидательная, каждое утро обновляющаяся наивность, позволявшая видеть все неизменно в первый раз, давая девственную чистоту повседневным вечным стихиям – воздуху, морю, огню, женщине, хлебу. Были уверенность руки, свежесть чувства, мужество обманывать собственную душу, словно обладая внутри себя некоей силой, которая превосходит душу. Наконец, был святой смех, звонко брызжущий из глубокого источника, более глубокое, чем существо человеческое, смех, который спасительно бил в критические минуты из старческой груди Зорбаса, бил, способный нисповергнуть – и нисповергавший! – все заграждения – мораль, религию, родину, которые возвел вокруг себя злосчастный испуганный человек, чтобы, спотыкаясь, влачить свое надежно обеспеченное жалкое существование.
Когда я думаю о том, какой пищей питали меня столько лет книги и учителя, насыщая мою изголодавшуюся душу, и каким львиным мозгом накормил меня всего за несколько месяцев Зорбас, меня душат гнев и печаль. Разве могу я вспоминать без дикой радости в сердце беседы, которые вел он со мною, танцы, которые танцевал, и как играл он на сандури на берегу Крита, где мы прожили шесть месяцев вместе с ватагой рабочих, роя землю в поисках лигнита. Оба мы прекрасно знали, что эта практическая цель была поставлена нами только для того, чтобы пустить пыль людям в глаза: мы с нетерпением ждали заката солнца, когда рабочие уйдут отдыхать, а мы вдвоем устроимся на песке и будем есть вкусную сельскую еду, пить терпкое критское вино и беседовать.
Я говорил мало: ведь что может сказать «интеллектуал» Дракону? Я слушал рассказы Зорбаса о его селе у Олимпа, о снегах, волках и комитадзисах, о Святой Софии, лигните, женщинах, Боге, родине и смерти, – а когда ему становилось тесно в словах, Зорбас вдруг вскакивал и пускался в пляс на крупной прибрежной гальке. Крепкий, стройный, костлявый, всегда с поднятой головой, с совсем круглыми, как у птицы, глазами, он плясал, взвизгивая и ударяя своими загрубевшими стопами о берег, так что морские брызги летели мне в лицо.
Если бы я послушался его голоса, – не голоса, а клича! – жизнь моя обрела бы ценность. Я пережил бы кровью, плотью и костью то, о чем в дурмане рассуждаю теперь, орудуя пером по бумаге. Но я не отважился. Я смотрел, как Зорбас, издавая ржание, танцует среди ночи, зовя меня, чтобы я тоже вырвался из своего удобного панциря благоразумия и привычки и отправился вместе с ним в великие путешествия без возврата. Но я только зябко вздрагивал и оставался на месте.
В жизни мне много раз пришлось испытывать стыд, ловя собственную душу на том, что она не отваживается сделать то, к чему призывало величайшее сумасбродство, которое и есть сущность жизни. Но никогда мне не было стыдно за душу мою так, как перед Зорбасом.
Предприятие по добыче лигнита пошло к дьяволу. Зорбас и я, смеясь, играя и болтая, сделали все возможное, чтобы довести его до катастрофы. Мы копали не для того, чтобы найти лигнит: это было только прикрытие для наивных благоразумных людей, чтобы, как, смеясь, говорил Зорбас, «нас не забросали выжатыми лимонами». «Перед нами, хозяин, – он называл меня “хозяин” и смеялся, – перед нами, хозяин, стоят другие великие цели». – «Какие, Зорбас?» – спрашивал я. – «Мы копаем, чтобы узнать, что за демоны сидят внутри нас».
Вскоре мы спустили все, что горемычный дядюшка дал мне для открытия конторы, уволили рабочих, зажарили барашка, взяли бочонок вина, устроились у моря неподалеку от шахты и принялись есть и пить. Зорбас взял сандури, вытянул свою старческую шею и затянул аманэ. Мы ели, пили, и никогда, сколько помню, не было у меня такого хорошего настроения. «Прости, Боже, предприятие! – кричали мы. – Прости, Боже, покойное! Да здравствует наша жизнь, а лигнит – к дьяволу!»
На рассвете мы расстались. Я опять возвратился к бумаге и чернилам, неисцелимо раненый той кровавой стрелой, имя которой нам неизвестно, и потому мы называем ее духом. Зорбас отправился на север и обосновался в Сербии, на горе неподалеку от Скопье, где он якобы обнаружил богатую жилу магнезита, окрутил нескольких толстосумов, купил инструмент, нанял рабочих и снова принялся рыть в земле галереи. Он взорвал скалы, проложил дороги, провел воду, построил дом, женился, старый здоровяк, на веселой красавице-вдове Любе и прижил с ней ребенка.
Однажды я получил телеграмму:
