Мария - Мария Панфиловна Сосновских
Сарафанчик
Люба обрадовалась моему приезду и с порога засыпала меня вопросами:
– Как там Галя? Не плачет ли? Как бабушка Сусанна, родители?
Я как могла ответила Любе. От усталости и недоедания немного кружилась голова, и я сказала сестре, что очень устала и хочу спать. С трудом добралась до сундука, на котором обычно спала, приставила табуретку для ног, накрылась одеялом и закрыла глаза. Я долго лежала, а бесконечно белая равнина с чернолесьем, с горками, холмами, спусками, подъёмами так и стояла у меня перед глазами. Я долго не могла избавиться от этого видения. Наконец, забылась тяжёлым сном.
Утром мы с Любой пошли каждая по своим делам. Я в канцелярию медицинского техникума хлопотать об увольнении, а Люба в военкомат – делать запрос о муже.
Днём, перебирая в кладовке старое бельё, я нашла поношенное мужское демисезонное пальто из грубого дешёвого сукна, сильно потёртое и выгоревшее.
– Да это же пальто Константина! Он-то себе новое купил, а это у нас оставил, – вспомнила Люба. – Куда его ещё хранить? Бери, коли надо!
Я показала пальто Михаилу Ивановичу. Он посмотрел изнаночную сторону и сказал:
– Годится! Только выйдет тебе жакет, потому как рукава, полы, карманы пообтрёпаны, пальто не выкроить. Распори и почисти, подклад выстирай.
Я всё это сделала незамедлительно. И через неделю у меня был чудесный тёплый жакет, в котором и прошла вся моя молодость.
Михаил Иванович Черных – мастер своего дела. Потомственный портной. Талантливый человек. Он мог изо всякой ерунды, старых и разных по цвету и оттенку лоскутьев выкроить чудесное платье. Я, когда была у них в гостях, любила рассматривать Женькины наряды. У неё всё было комбинированное. Иногда даже трёх оттенков, но как подобрано! С каким мастерством и вкусом были пошиты её платья и пальто. И ничего не сделано с запасом на вырост, всё впору и по размеру.
Михаил Иванович был уже давно на пенсии, но по закону военного времени работал сколько-то часов закройщиком в мастерской – шил шинели и прочее военное обмундирование.
Я любила бывать в этой трудолюбивой семье, прибегала к ним каждый день не один раз. Когда Дуся стирала, я выносила грязную воду, полоскала и развешивала бельё и с великой радостью делала всю работу, какую бы ни просили.
Дуся плохо переносила беременность и всё жаловалась на здоровье:
– Много я абортов переделала, может, оттого так у меня спина сейчас болит. Ох, ни за что бы я теперь рожать не стала, если бы на завод не гнали. И брюхо это мне, как бельмо на глазу, как жёрнов на шее. Ни мне и ни мужу этот ребёнок не нужен. Да ещё и в войну.
Я молча выслушивала её недовольство и жалобы: что я могла сделать, чем помочь? У меня и у самой куча неприятностей. Я уже давно прокляла тот день и час, когда поступила учиться. К чему? Зачем? Где же был мой разум? На что надеялась?
У Черных работала швеей Анна Петровна Воронова – эвакуированная эстонка, добрая и славная женщина. Она жила здесь же, в маленькой комнате.
Как-то, остановив меня, она сказала:
– Ты, Маняша, и мне тоже воду носи, а когда будет надо, и бельё выполощешь. А я тебе к весне сарафанчик сделаю.
Жила она одна, всё время на работе, много ли ей воды надо, да и стирки тоже не лишка. Но зато к весне у меня был чудесный сарафанчик из розового ситца с красными цветочками. По подолу и на груди шла красная оборочка. Как я была счастлива! Глядя на меня, ликующую и сияющую после примерки обновки, радовалась и сама Анна Петровна. Ведь мне было всего семнадцать лет, и мне очень хотелось быть красивой и нарядной. Надену я, бывало, этот сарафанчик – и становится светлее вокруг, кажется, будто солнышко взошло…
Товарищ военный
Ольга Михайловна, сидя с нами на кухне, с горечью рассказывала о тяжёлой доле Ивана Ивановича: «В такие-то годы отправили работать на военный завод в Нижний Тагил, – озабоченно сетовала она, – живёт в общежитии, работает в литейном цехе, готовит формовочную смесь, пишет, что таких лишений не испытывал даже во время войны, когда оказался в русском плену, и такой работы не пожелал бы злейшему врагу».
Общая беда сближает, и Ольга Михайловна стала проще и ближе к нам, квартирантам, мы разговаривали, делились своими переживаниями, старались помочь друг другу. В один из вечеров Люба рассказала Ольге Михайловне насчёт меня, и на следующий же день я была устроена на работу санитаркой в детскую консультацию, в которой наша хозяйка работала заведующей. Она взяла мой паспорт и поставила штамп «Принят», хотя об увольнении печати не было.
– Ерунда! – сказала она. – Неужели я с руководством техникума, в случае чего, не договорюсь!
Санитарок в консультации было трое: Щитова Тася – моя непосредственная начальница, женщина лет сорока, Нина Ясинская, лет тридцати, и я. Нам вменялось в обязанность поддерживать чистоту, топить печи, обеззараживать шприцы и хирургические инструменты.
С Ниной я подружилась сразу, женщина она была простая, без ехидства и каверз, жила до войны где-то под Харьковом.
– Ты, Маня, грамотная? – как-то спросила меня Нина.
– Окончила семилетку, – гордо ответила я, аккуратно раскладывая шприцы на подносе.
– Так чого ти пішла сюди? – продолжила Нина, от волнения переходя на украинский язык. – Було б у мене сім класів! Та я б в життя з цією гадюкою не працювала![186]– и она указала на Тасю, которая деловито прохаживалась по коридору.
– А куда мне деваться? Буду стараться, может, сработаюсь?
– До тебе влаштовувалася на це місце одна молоденька дівчина і, не витримавши причіпок Тасі, відразу звільнилася і пішла на завод[187].
Вечером, когда все пациенты ушли, я принялась мыть пол в инфекционном отделении и запела песню «Капитан, капитан, улыбнитесь!»
– Новая-то наша работница в боксе затворилась да песенки попевает! – ехидно улыбаясь, сообщила Тася.
– А тебе-то что, завидно? – одёрнула её бойкая на язык медсестра Лена. – Или обидно? Пусть поёт! Девчонка ещё!
– Ведь на работе-то нельзя!
– Почему? – резонно спросила Лена. И, чуть-чуть помолчав, видимо, вспоминая пословицу, закончила: – С песней и труд спорится!
Через несколько дней, проходя мимо сестринского поста, я стала свидетелем конфликта, начавшегося с жалобы молоденькой медсестры, которая с глазами, полными слёз, и трясущимися губами рассказала, что потеряла хлебную карточку. Она и сама
