Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев
– Я не разбойник, а посол царев, – гордо возразил думный дворянин.
– Царские послы не врываются по ночам к честным вдовицам в опочивальни, яко тати и разбойники, – продолжала Морозова. – Почто вы днем не пришли?
– Не наше это дело, боярыня, а воля царева.
– Мы не спорить пришли, – перебил строго Иоаким, – а объявить волю цареву… Встань, боярыня.
– Не встану, – отвечала Морозова.
– Встань, говорю я! – настаивал Иоаким. – До тебя есть великого государя слово, а его лежа слушать не подобает.
– Не встану! – повторяла Морозова.
– Встань, да не впадешь в напасть!
– Не встану, не шевельнусь!
И архимандрит, и думный дворянин даже назад попятились… Вот баба!..
– Трикраты говорю: встань, – хрипло повторил архимандрит, поднимая крест.
– Трикраты и стократы реку: не встану, перстом не пошевельну!
Послы в недоумении переглянулись: первый раз в жизни они наскочили на такой кремень-бабу!.. Она лежала такая молодая, красивая, нежная.
– Боярыня! Федосья Прокопьевна! – взмолился архимандрит, боясь, чтобы и его не постигла опала за то, что он царскую титлу – экое великое дело! – говорит перед лежащей на постели бабой. – Боярыня! Присядь по малости.
– Я не присяду перед татями! – был ответ.
– Ах, господи! – всплеснул руками Ларион Иванов.
– Вы тати, разбойники, а не послы! – продолжала боярыня, теребя четки. – Вы, как жиды за Христом, пришли за мной ночью, по Писанию: «Се есть ваша година и область темная…»
У архимандрита крест в руках заходил от волнения: он чувствовал, что евангельское слово о ночных набегах на раскольников указывает именно на них, бьет по их совести… Ему стало стыдно и омерзительно… «Отчего не днем! Зачем таиться!» Краска стыда залила его лицо…
Он поспешил приступить к формальному допросу.
– Великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович всея Руси указал тебя, боярыню Федосью Прокопьевну дочь Морозову, вопрошать: каким крестом ты крестишься? – начал он торжественно, словно литию в церкви.
– Я крещусь крестом истинным, вот каким! Смотрите!
И Морозова, вытянув на поднятой правой руке два нежных, пухлых пальчика, указательный и средний, и пригнув остальные, стала широко и истово знаменоваться, сильно вдавливая пальцы в белый, как мрамор, лоб, в живот, в плечи.
– Вот как я крещусь! – повторила она, гремя четками.
Архимандрит чувствовал, что он бессилен перед этой женщиной, и нерешительно переминался на месте… Он не знал, что ему делать: Морозова так сильна при дворе и в городе, что его же самого может стереть в порошок… «И се не бе», – вертелся у него на уме какой-то страшный текст…
– А где обретается старица Мелания? – свернул он свой допрос на другое, менее для него страшное лицо. – Не у тебя ли в дому?
– По милости Божией и молитвами родителей наших, по силе нашей, убогий наш дом всегда отверст был для странных рабов Христовых: было время, были Сидоры, и Карпы, и Мелании, и Александры… ныне же никого из них нету, – отвечала она с горькой улыбкой.
Между тем Ларион Иванов пришел в келейку Мелании, думая найти там эту опасную и неуловимую женщину… При слабом мерцании лампадки он заметил кого-то на скромной, из голых досок и с деревянным изголовьем, кровати, что-то цветное…
– Кто ты? – спросил он с невольной дрожью в голосе.
– Я жена Петра Урусова, – был ответ.
Ларион Иванов попятился назад со страху… Сейчас только он видел ее мужа, князя Урусова, у царя… Вон куда забрались они, истинно тати! Но отступать было уже поздно…
– Ты как крестишься, княгиня Евдокия Прокопьевна? – спросил он по указу.
И эта сложила два перста… Ужасные персты! И сам он, Ларион Иванов, когда-то, до новин этих, крестился этими же перстами… И теперь рука невольно так слагается… «Ох, Никон, Никон!..»
– Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную! – произнесла Урусова. – Сице аз верую!
Ларион Иванов и руками об полы ударился… «Ну, наскочили!» – вертелось у него на языке.
– Охте-хте-хте, – качал он лысою головою, возвращаясь в опочивальню.
Как-то беспомощно и боязливо переглянулись царские послы… «Что тут делать? Как быть?» И ума не приложить… Стрельцы в дверь заглядывают и тяжело вздыхают, ерзая сапожищами и боясь чихнуть… «Эка службушка! Собачья, полунощная… А боярынька-ту, пышечка лежит, ишь, лазоревый твяточек, цыпочка какая!..»
Надо же что-нибудь делать послам.
– Подожди меня малость… Пойду доложусь великому государю, – глухо проговорил архимандрит.
Не глядя на Морозову, он вышел, оставив Лариона Иванова с глазу на глаз с боярынею. Ларион стоял у притолоки, стараясь не глядеть на хозяйку; а она, все в том же положении, перебирая четки, громко и нараспев, как обыкновенно читаются «страсти», читала наизусть: «Спира же и тысящник и слуги иудейския яша Исуса, и связаша Его и ведоша Его ко Анне первее: бе бо тесть Каиафе, иже бе архиерей лету тому. Бе же Каиафа давый совет иудеом, яко уне есть единому человеку умрети за люди. По Исусе же идяще Симон Петр и другий ученик: ученик же той бе знаем архиереови, и вниде со Исусом во двор архиереов. Петр же стояше при дверех вне. Изыде убо ученик той, иже бе знаем архиереови, и рече двернице, и введе Петра. Глагола же раба дверница Петрови: егда и ты ученик еси человека сего? Глагола он: несмь. Стояху же раби и слуги огнь сотворше, яко зима бе, и греяхуся: бе же с ними Петр стоя и греяся. Архиерей же вопроси Исуса о ученицех Его и о учении Его. Отвеща ему Исус: Аз необинуяся глаголах миру, Аз всегда учах на сонмищих и в церкви, идеже всегда иудее снемлются, и тай не глаголах ничесо-же. Что Мя вопрошавши? Вопроси слышавших, что глаголах им? Се сии видять, яже рех Аз. Сия же рекшу ему, един от предстоящих слуг удари в ланиту Исуса, рек: тако ли отвещаваеши архиереови? Отвеща ему Исус: аще зле глаголах, свидетельствуй о зле, аще ли добре, что Мя биеши?»
Это ровное, как бы плачущее чтение «страстей» под гул ветра за окнами производило потрясающее впечатление и на Лариона Иванова, который обливался потом, и на стрельцов, тяжело дышавших в соседнем покое и не смевших пошевельнуться.
Все ждали возвращения от царя архимандрита.
VI. Стрелец Онисимко
Архимандрит нашел царя в Грановитой палате. Была еще ночь, но Алексей Михайлович не спал. Последние смутные годы, борьба с Никоном и суд над ним, напряженное преследование раскола, который, по-видимому, рос с поражающей силой, чувствуемая им атмосфера скрытого неповиновения даже в самом дворце лишили его спокойного сна более, чем внешние войны и неудачи. Он стал
